Теории символа стр.94

Соотнеся живопись и поэзию с двумя разными классами знаков, Дюбо делает на этой основе вывод о превосходстве живописи, причем в трояком отношении. Во-первых, как отметил уже Леонардо да Винчи, изображенные предметы обладают высшим существованием; это обстоятельство, опять же как у Леонардо, дает повод для расхваливания преимуществ зрения перед слухом (Дюбо считает поэзию искусством для слуха): «Выражаясь поэти чески, можно сказать, что глаза ближе к душе, чем уши» (с. 376). Однако он едва ли признает существование знаков в живописи (ведь знаку свойственно замещать нечто отсутствующее): «Я, вероятно, выражаюсь неудачно, когда говорю, что в живописи используются знаки. Живопись представляет нашему взору саму природу» (с. 376). Во-вторых, живопись воздействует на человека более непосредственно, с большей силой, чем поэзия, однако это утверждение является всего лишь следствием предыдущего. В-третьих, живопись понятна всем людям, независимо от национальности или образования, в отличие от поэзии, на которой лежит проклятие Вавилона. Эти два следствия имеют решающее значение для Дюбо, чья эстетика в целом ориентирована на процесс восприятия и потребления искусства.

Однако Дюбо больше, чем его предшественники, интересуется природой поэзии. Он не проводит различия между поэтическим и непоэтическим языком; все его упреки, обращенные к языку вообще, относятся и к поэзии. Тем не менее он делает шаг вперед в познании природы поэтического знака, когда выделяет два этапа процесса означивания в художественном произведении, которые в глоссематической терминологии соответствуют денотации и коннотации.

«Сначала слова должны возбудить мысли, по отношению к которым они являются всего лишь произвольными знаками. Затем эти мысли должны расположиться в определенном порядке в воображении и образовать трогающие нас картины и возбуждающие интерес живописные полотна» (с. 377).

Таким образом, литература отличается от других видов искусства тем, что в ней используется непрямой, косвенный способ репрезентации. Звуки возбуждают смысл, а он, в свою очередь, становится означающим, означаемое которого — изображаемый мир. В этом смысле поэзия является вторичной семиотической системой.

Дюбо выделяет три вида прекрасного в поэзии: красоту звуков, красоту смысла и, наконец, красоту, проистекающую из гармоничного сочетания звука и смысла. Мы не будем останавливаться отдельно на прекрасных звуках и прекрасных идеях, однако зададим себе вопрос: утверждая возможность соответствия между означающим и означаемым знака, не противоречит ли Дюбо исходному тезису, согласно которому знаки языка произвольны, иными словами, категория соответствия к ним неприменима? Дюбо пишет:

«Второй вид красоты, присущей словам как знакам наших идей, — это особая связь с идеей, которую они обозначают. Это своего рода подражание нечленораздельному звуку, который мы произнесли бы, если бы захотели обозначить данную идею» (с. 289-290).

Слова не могут подражать предмету, но, может быть, они подражают шуму (ономатопея?, междометие?), который, в свою очередь, является естественным выражением предмета? Тогда это было бы опосредованное подражание. Как бы там ни было, даже эти, так сказать, подражательные во второй степени слова и фразы слишком немногочисленны, и с каждым днем их становится все меньше; при своем возникновении язык был подражательным, но в процессе развития претерпел демотивацию. В связи с этим Дюбо ставит латинскую поэзию выше французской, ведь в латинском языке было больше ономатопей (только эту разновидность мотивации он и рассматривает). Тем не менее поэты обязаны культивировать этот «второй вид красоты»:


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: