Теории символа стр.83

«гИ я говорю: долой слова, если мысль в свободном парении не может опуститься на них, влажная от синевы;

... [я] объявил слова равными, свободными, самоценными».

Таким образом, риторика пала жертвой Французской революции, которая, как это ни парадоксально, вдохнула новую жизнь в красноречие.

2.    Вытеснение рационализма эмпиризмом, спекулятивных построений историческими исследованиями. В данном случае риторика, которая, как мы убедились, была столь же «всеобщей и рациональной», что и (философ ская) грамматика, разделила судьбу последней. Целью всеобщей грамматики было создание одного-единственного образца, нахождение универсальной структуры языка. То же можно сказать и о риторике, предмет которой носит не синхронический, а панхронический характер: ее целью является установление системы средств выражения, годной на все времена и во всех языках. Отсюда вечная актуальность цицероновой риторики, хотя это именно латинская риторика, насчитывающая уже восемнадцать веков; отсюда и открытая полемика между Бозе и Баттё.

Нетрудно заметить, что два указанных изменения — отказ от пары понятий норма — отклонение и вытеснение панхронических построений историческим анализом — имеют общий источник; это — исчезновение абсолютных и трансцендентальных ценностей, с которыми можно было бы сопоставлять конкретные факты (и к которым их можно было бы возводить). В мире без Бога каждый индивид — Бог. Поэтому и предложения более не сравниваются с идеальным предложением, а языки — с абстрактной, «глубинной» структурой.

Все споры об актуальности риторики, о нынешнем значении этого древнего учения связаны с ответом на следующий вопрос: в какой мере тот или иной вид знания сводим к его идеологическим предпосылкам? В какой мере дисциплина, построенная на основаниях, неприемлемых для нас, наследников буржуазной и романтической идеологии, может, тем не менее, содержать понятия и идеи, которые мы готовы принять и сегодня?

Но, может быть, романтики всего лишь наши отцы, и, может быть, мы иногда готовы пожертвовать отцами ради праотцов?

Эстетика начинается там, где кончается риторика. Предмет одной дисциплины не совпадает в точности с предметом другой, тем не менее у них достаточно точек соприкосновения, поэтому одновременное существование двух дисциплин невозможно. Следование эстетики за риторикой не только в историческом, но и в концептуальном плане ощущалось свидетелями происходивших перемен; первый набросок теории эстетики, принадлежащий Баумгартену,был скопирован с риторики. О том же свидетельствует следующее уточнение Ф. А. Вольфа: «риторика, или, каку нас принято говорить, эстетика...»1. Замена одной дисциплины на другую совпадает, если говорить очень приблизительно, с переходом от идеологии классицизма к идеологии романтизма. Действительно, в теории классицизма искусство и дискурс подчинены внешней для них цели, в то время как у романтиков они образуют автономную сферу. Как мы убедились, для риторики неприемлема идея дискурса, находящего оправдание в самом себе; эстетика же возникает лишь тогда, когда ее предмет — прекрасное — начинает рассматриваться как независимая категория, несводимая к таким смежным категориям, как истина, благо, полезность и т. п. Если бы мы могли употреблять термины всегда в их точном смысле, то нашу книгу можно было бы назвать «Риторика и эстетика».

Тем не менее место риторики и эстетики в истории указано нами очень и очень приблизительно. На самом деле конец риторики приходится на период романтизма, а истоки эстетики следует искать в теории классицизма. С одной стороны, Кондильяк устранил из риторики различие между собственными и фигуральными выражениями, установив таким образом равенство всех видов выражений. С другой стороны, в нарождающейся теории эстетики верность классицизму проявляется в том, что главным принципом становится принцип подражания. Этот принцип был присущ теории искусства с самого начала ее возникновения (особенно он характерен для эпохи Воз рождения) и многократно изменялся на протяжении истории; нас интересует только тот период, когда он стал терять свою силу. Принцип подражания несовместим с романтизмом, поскольку в соответствии с этим принципом всякое произведение искусства подчинено внешней (или предшествующей, высшей) по отношению к нему инстанции — природе. В то же время подражание, или изображение, определенным образом связано со значением, и перед нами снова встает, хотя и в преображенном виде, проблема символа.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: