Теории символа стр.74

«Итакг фигура речи есть некоторое речение, отличающееся не от обычной и общеупотребительной манеры говорения, а от естественной манеры выражения данных идей в любом языке; по этой причине то, что является фигурой в одном языке, обычно является таковой и в другом...» (с. 546).

Из двух путей, подсказанных, но не сформулированных четко Дю Марсэ, Бозе теоретически выбирает первый. И все же, когда он приводит примеры фигур или пытается дать их классификацию, он, как и все его предшественники, принимает во внимание лишь те фигуры, которые вошли в риторическую традицию и имеют свое название. Не свидетельствует ли это о том, что второй путь был бы эффективнее? Сама по себе теория Бозе безупречна, хотя он называет фигурами гораздо более широкий круг явлений, чем обычно (фигура для него — это языковая манифестация, противопоставляемая абстрактной и универсальной форме); такое расширенное значение термина настолько не обоснованно, что он сам не стал его придерживаться.

У Бозе исчезает необходимость в понятии фигуры, поскольку она отождествляется с манифестированной языковой формой; это исчезновение обусловлено предельным расширением значения термина — всякое означающее оказывается фигуральным. У Кондильяка также исчезает понятие фигуры, но происходит это по другой причине — в результате некоторых действий с означаемым. Напомним в последний раз: для традиционной риторики существует нефигуральный способ выражения, к которому прибегают, чтобы только передать мысль; существуют также фигуры, позволяющие делать разнообразные добавления к этой мысли: чувства, образы, украшения. Выделение фигур основано на убеждении, что два выражения — одно образное (выражающее чувства и т. п.), а другое необразное — передают, как говорил Дю Марсэ, «один и тот же.состав мысли». Тогда достаточно устранить качественное различие между мыслью и чувством, чтобы стерлось различие между выражением мыслей и выражением чувств. Именно по этому пути (намеченному еще в «Логике» Пор-Рояля и в трудах о. Лами) и пошел Кондильяк. Говоря точнее, он сохранил различие между мыслями и чувствами, но устранил различия между собственными и фигуральными выражениями, поскольку для него и то и другое — собственное выражение разных означаемых; чувства теперь не просто довесок мысли, а такой же материал для означивания, что и мысли.

Кондильяк с самого начала придерживался различия, которое проводил и Бозе, не кладя его, однако, в основу своей теории; речь идет о различии между собственным смыслом и собственным обозначением.

«Поскольку риторы называют тропами слова; взятые в несобственном смысле, то собственными именами они называют те, которые используются в первоначальном смысле; следует также указать на различие между собственным именем (пот ргорге) и удачным словом (motpropre)K Когда говорят, что у такого-то писателя каждое слово удачно, то вовсе не имеют в виду, что он употребляет слова только в исходном смысле; этим хотят лишь сказать, что используемые им слова прекрасно передают все его мысли; собственное имя — это название вещи; под удачным словом всегда подразумевается наилучшее выражение» (АЕ, с. 560).

Итак, Кондильяка интересует не собственное употребление, противопоставленное фигуральному, а уместное, которое шире фигурального и включает его. Понятие уместности отнюдь не чуждо классической риторике; имен но в этом смысле Квинтилиан использует слово proprius для своих целей, причем с неизбежностью приходит к выводу, что фигуральное не противостоит уместному (и, следовательно, не может быть определено через него): «Точные метафоры называются также уместными» (Наставление в ораторском искусстве, 8, II, 10). Однако если бы Квинтилиан последовательно придерживался этого принципа, ему пришлось бы отказаться от взгляда на фигуру как украшение речи. Именно так и поступил Кондильяк; проявив последовательность в рассуждениях, он в конце концов элиминировал понятие фигуры как таковой.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: