Теории символа стр.6

Не менее близка Ц. Тодорову и мысль Якобсона о «множественности систем, функционирующих в языке» (стр. 358; см. в связи с этим также: Р. Якобсон. Работы по поэтике. Москва, 1987) или, иначе говоря, о «двойниках» языка: естественный (натуральный) язык противопоставляется «языкам» вторичных знаковых систем. Именно учет существования этих «двой ников» дает возможность, по мнению Ц. Тодорова, уяснить суть не только нейтральных и экстравагантных дискурсов (типа хлебниковского; ср., однако, оценку его как графоманского А. Жолковским), представленных в художественной литературе, но и аналогичных дискурсов в кинематографе и живописи.

Вне всякого сомнения, вполне приемлемыми для Ц. Тодорова оказываются и утверждения Якобсона относительно того, что смыслы (художественной) литературы (и, в частности, поэзии) могут быть выявлены, исходя из языка и только из него. Иначе говоря, художественная литература (поэзия) является инструментом своего собственного объяснения, хотя и не в силах объяснить себя до конца, ибо индивидуальные содержания (а точнее — смыслы, индивидуальные проекции) ускользают от фиксации средствами какого-либо метаязыка.

Пожалуй, именно этот фрагмент рассуждений Тодорова-Якобсона допустимо оспорить. Как это ни парадоксально, но рассмотрение художественной литературы в качестве инструмента своего собственного объяснения является в полной мере редукционистским. Она оказывается совокупностью дискурсов, чьи вербализмы и смыслы открыты лишь профессионалу-интерпретатору (герменевтику). Его «проживание слова» (по М. Хайдеггеру) является наиболее достоверным и, тем самым, наиболее авторитетным (каноническим). Иными словами, адекватное понимание и интерпретация художественных коммуникатов возможны лишь в рамках диады «текст-реципиент-исследователь». Другие возможности рецепции, например, в рамках «текст-реципиент-неисследовватель», очевидно, не принимаются во внимание. Равно как и взаимосвязи в рамках триады «автор-текст-читатель», экспериментальное изучение которой позволяет считать, что качество и характер «проживания слова» обусловлены психотипами (лингвотипами/се-миотипами) воспринимающих и продуцирующих текст (а он, в свою очередь, есть не что иное, как средство опредмечивания когнитивно-эмотивных структур личности продуцирующего и личности воспринимающего), что лингвоанализ процесса понимания и формулирования смысла художественного коммуниста следует дополнять и психоанализом этого процесса (о важности психоанализа слова в когнитивно-эмотивном аспекте см., например: Г. Башляр. Психоанализ огня. Москва, 1993), что на ряду с реляционной семантикой существует и «рецепционная семантика» (и не известно еще какая из них важнее).

Трудно согласиться и с тем, что только «чтение Пушкина через Маяковского» (стр. 360) приводит, как полагает Ц. Тодоров, к нетривиальным результатам. Такие же результаты возможны и в том случае, когда используется другой ход: «Пушкин читает Маканина» (см. в связи с этим: Ю. Н. Караулов. Словарь Пушкина и эволюция русской языковой способности. Москва, 1992), но, конечно, в том лишь случае, если признается реальность существования и реляционной, и «рецепционной» семантики, если не текст объясняет сам себя, а текст — рассматриваемый как ассоциативно-вербальная и прагматическая сеть — объясняет другой текст.

Относительно высказываемых в «Перспективах» идей можно, по-видимому, сказать следующее: сопоставляя классическую и романтическую концептуальные системы, Ц. Тодоров пытается — и весьма успешно — выявить их телеологические установки. Первая, по его мнению, ориентирована на воспроизводство тождественных единичностей (на воспроизводство образца), вторая — на воспроизводство нетождественных единичностей (на амплификацию уникальности). Иными словами, классическая художественная литература есть, по преимуществу, норма, а романтическая художественная литература есть, по преимуществу, отклонение (не норма; эта литература сугубо ориентирована на поиск отклонений и в означающем, и в означаемом).


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: