Теории символа стр.5

В качестве криптолалических следует также рассматривать аллитерации и ритмические фигуры: в глоссолалических дискурсах они, по-видимому, продуцировались (продуцируются?) сознательно (по аналогии с имитативами. См. по этому поводу: Г. Е. Корнилов. Имитативы в чувашском языке. Чебоксары, 1984), а в поэтических — бессознательно. Правда, нередки случаи и сознательного построения (художественных) текстов типа «глокои» или «полуглокой куздры» (см., например: А. Крученых. Кукиш пошлякам. Фактура слов. Сдвигология русского сова. Апокалипсис в русской литературе. Москва — Таллинн, 1992 и А. Голубев. Стихи разных лет. Смоленск, 1993, а также И. И. Валуйцева, Ю. А. Сорокин. Фонетическое значение текстов, построенных по типу «глокой куздры» Л. В. Щербы. //Психолингвистические исследования: звук, слово, текст. Калинин, 1987), но эти попытки оказываются, по-видимому, менее значимыми в художественном плане, чем бессознательное — в этом отношении — продуцирование художественного текста. Но и для тех и для других текстов (в большей или меньшей степени) характерна определенная фоносемантическая доминанта или, иначе говоря, примарно-секундарная мотивированность (символичность) (о ней см.: А. П. Журавлев. Фонетическое значение. Ленинград, 1974). К сожалению, возможность существования именно такой мотивированности не учитывает даже Ц. Тодоров.

Раздел 10 — «Поэтика Якобсона» — книги «Теории символа», несомненно, написан в несколько ином ключе, чем другие разделы. Скорее всего, этот тон можно было бы назвать мелиоративным, тоном оппонента-сторон-ника, а не оппонента-противника. По-видимому, такое отношение к Якобсону вызвано тем, что взгляды Тодорова и Якобсона на суть (субстрат) поэтического языка (и поэтики) полностью совпадают. И действительно и тот и другой считают, что поэтический язык супермотивирован, непереходен и референциально непрозрачен, что «картина мира», представляемая этим языком (точнее говоря: представляемая в этом языке), может быть реконструируема («парафразируема»), исходя из анализа приемов (совокупности языковых/речевых техник-форматов смыслоформирования и смыслоформу-лирования мысли), эксплицитно используемых на уровне синтагматики, но в то же время отсылающих — в имплицитной форме — и к парадигматическому уровню.

Не менее важно для Тодорова и Якобсона и такое качество поэтического языка, как архетипичность когнитивных (синонимических или антонимических) рядов (и их вербальных репрезентантов), позволяющих играть с вербальными и смысловыми массами, «повторять» их, модифицируя, и, тем самым, актуализировать неосознаваемые смыслы.

Следует отметить в связи с этим, что повторы как чередование определенных вербально-смысловых компонентов играют, как показывают современные исследования, весьма важную роль в формировании того, что Ц. Тодоров называет внутренней когерентностью и что следовало бы называть цельностью поэтического дискурса. По-видимому, гармонический центр, вокруг которого происходит распределение повторов (некоторых симметричных фрагментов) не только в художественной (поэтической и прозаической), но и в нехудожественной речи (даже диалектной), является и когнитивным центром, чья периферия также строится с учетом повторяемости/симметричности.

Солидаризируется Ц. Тодоров и с той точкой зрения Якобсона, согласно которой лирическая поэзия есть по преимуществу эмотивно ориентированная поэзия. Или, иначе говоря, она есть поэтическая Я-речь, ориентирующаяся на метафорическое существование в противовес прозаической метонимической речи (Ты-речи). Отметим в связи с этим, что использование таких двух маркеров для характеристики поэтической и прозаической речи позволяет, по-видимому, не только ограничивать один жанр от другого (точнее говоря, один когиотип/семиотипот другого), но и судить о спецификации этих маркеров в той или иной национальной (этнической) литературе: например, если в русской поэзии разрешены любые семантические деформации (слова и, тем самым, метафоры), то в армянской — разрешено лишь канонизированное (шаблонизированное) использование слова (метафоры). Если в русской поэзии слово стремится к субъективности и даже к сверхсубъективности, являющихся причиной деформаций, то в армянской — слово стремится стать безличным или, по крайней мере, находится в промежутке между Я и Ты-речью. Очевидно, такое распределение ролей слова связано не в малой степени с характером временнуго континуума русских и армян: для первых прошлое, настоящее и будущее резко противопоставлены, для вторых — совмещены, причем прошлое воспринимается как часть настоящего.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: