Теории символа стр.49

Теперь мы можем вернуться к анализу причин и вновь спросить: почему? Почему на протяжении всего этого периода счастливая риторика оказалась невозможной? Почему нельзя оценивать речь саму по себе? Почему праздник не состоялся?

Счастливая риторика была бы возможна, если бы уничтожение политических свобод и, следовательно, свободы слова сопровождалось исчезновением всякой общественной морали; тогда можно было бы наслаждаться каждым языковым высказыванием как таковым в одиночестве, индивидуально, и это наслаждение было бы законным. Однако все произошло наоборот. И в Римской империи, и в христианских государствах более позднего времени индивидуальное наслаждение и самоудовлетворение отнюдь не возводилось в образец. Мы могли это наблюдать на примере Бл. Августина; все более распространялось убеждение, что существует одна истина, к которой мы приближаемся, поэтому не могло быть и речи о том, чтобы каждый человек дорожил своей собственной истиной и любил что-либо (в данном случае речь) всего лишь за гармонию и красоту. Следовательно, поэтическое наслаждение, предполагающее высокую оценку неутилитарной речи, недопустимо при таком общественном строе.

Однако если идеал новой риторики недостижим, почему ей удалось просуществовать почти два тысячелетия? Дело в том, что невозможно отменить регламентацию произнесения речей. Тот самый принцип, обусловивший исчезновение античной формы риторики — принцип действенного красноречия, — в то же время способствовал сохранению риторики как собрания правил. Наличие системы ценностей, обязательных для всего общества, отменяет свободу слова, но сохраняет его регламентацию. Факторы, которые привели красноречие (а с ним и риторику) к упадку, в то же время способ ствовали его сохранению. При предъявлении таких противоречивых требований — риторика должна заниматься только красотой речи, но вместе с тем не должна придавать ей слишком большого значения — остается лишь одна возможность: заниматься риторикой с нечистой совестью (так и хочется сказать: в состоянии умственного расстройства). Риторика продолжала существовать как бы против своей воли.

Своего рода подтверждением такого состояния дел является последующая история риторики, о которой мы пока лишь упомянем вскользь. Ведь история не останавливается на Фонтанье, вернее говоря, на нем останавливается история риторики, а история общества и цивилизации продолжается. В конце XVIII в. произошли события, приведшие ко второму кризису риторики, более тяжелому, чем первый. И подобно тому как во время первого кризиса по одной и той же причине риторику осуждали и вместе с тем старались сохранить ей жизнь, так и теперь одним махом ее оправдали и отпустили на свободу, но тут же и убили.

Дело в том, что в XVIII в. впервые произошло то, что подготавливалось в риторике со времен Тацита: была признана законность наслаждения языком как таковым. В этом веке впервые подражанию, т. е. отношению подчинения внешнему миру, стали предпочитать красоту, мыслимую отныне как гармоничное сочетание составных частей предмета, как завершенность в себе. Действительно,XVIII в. — это время, когда каждый претендует на равные права с окружающими и считает, что в нем самом находится эталон красоты и достоинства. «Мы уже не живем в эпоху, когда господствовали всеобщие формы» (Новалис). Пришел конец религии — общей для всех норме; пришел конец аристократии — касте, обладавшей из века установленными привилегиями. Не вызывает более восхищения то, что служит чему-либо иному, поскольку нет единой для всех цели, на службу которой надо поставить все; наоборот, каждый желает, чтобы ему самому послужили в первую очередь. Мориц, Кант, Новалис, Шеллинг определяют прекрасное, искусство, поэзию как нечто самодостаточное; теперь мы знаем, что не они первые дали такое определение, но они были первыми, кому стали внимать, ибо их речи нашли благосклонных слушателей.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: