Теории символа стр.41

Еще более примечательным является термин фигура (греч. skhema, лат. conformatio, forma, figura). Теофраст, Деметрий, Квинтилиан — все они употребляют этот термин в одном и том же смысле, определяя фигуру или через ее синоним — форму, или прибегая к сравнению с жестами и позами тела: подобно тому как человек с необходимостью принимает разнообразные позы, постоянно держится определенным образом, так и речь всегда имеет определенное расположение, определенный способ существования. Об этом прямо говорит Цицерон: «фигуры, которые греки, уподобив их "позам" речи, называют skhemata» (Оратор, 25,83). Важное следствие такого определения, при буквальном его понимании, заключается в том, что всякая речь оказывается фигуральной. На это обратил внимание Квинтилиан, давая свое определение фигуры, сходное с вышеприведенным: фигура есть «форма, каковой бы она ни была, придаваемая мысли, подобно тому как тела имеют различную позу в зависимости от того, как они сложены» (9,1,10); «слово применяется к позам, как к жестам» (9,1,12). И далее он делает следующий вывод: «Сказать так — значит утверждать, что у всякой речи есть своя фигура... Следовательно, в первом, наиболее общем, смысле нет ничего, что бы не было фигуральным» (9,1,12).

Итак, фигура определяется всеми как такой дискурс, который воспринимается со стороны формы. Но если раньше фигура была лишь одним из множества способов анализа дискурса, то теперь это понятие стало самоценным и пришлось как нельзя кстати, поскольку речи целиком начинают оцениваться «сами по себе»! Поэтому роль фигур непрерывно возрастала в риторических трактатах рассматриваемой эпохи; известно, что в определенный момент риторика превратилась всего лишь в собрание фигур.

Однако при переходе от древней, доцицероновой, риторики к новой, сформировавшейся после Цицерона, произошло еще более важное изменение, касающееся самой структуры ее предмета. Известно, что область риторики делится на пять частей, две из которых относятся к энонциации, изложению, а три — к изложенному: inventio «изобретение», dispositio «расположение», elocutio «произнесение». При орудийном подходе, характер ном для старой риторики, эти пять частей (несмотря на иногда ясно выраженные предпочтения тех или иных авторов) в принципе считались равноправными; они соответствуют пяти аспектам языкового акта, которые все подчинены внешней цели — убедить собеседника. Теперь, когда внешняя цель отсутствует, именно энонциация, т. е. фигуры, украшения все более выступают на передний план, поскольку благодаря им быстрее всего достигается новая цель: говорить (или писать) искусно, составлять красивые речи. Вот как пишет об этом перевороте во взглядах на риторику Цицерон, используя при этом этимологические выкладки:

«Но пора уже обрисовать образ высшего красноречия, каким обладает наш совершенный оратор. Само название показывает, что именно этим он замечателен, и все остальное в нем перед этим ничто: ведь он именуется не "изобретатель", не "располагатель", не "произноситель", хотя все это в нем есть, — нет, его название rhetor — по-гречески и eloquens по-латыни. Всякий может притязать на частичное обладание любым другим искусством оратора, но его главная сила — речь, то есть словесное выражение, — принадлежит ему одному» (Оратор, 19,61)1.

Таким образом, изобретение (иными словами, поиск идей) было постепенно изъято из риторики, и его место занял способ изложения; однако победа последнего оказалась двусмысленной: он выиграл бой в границах риторики, но проиграл войну в целом, ибо в результате победы риторика как дисциплина потеряла всякую ценность. Соотношение средство/цель оказалось замененным соотношением форма/содержание, и отныне риторика стала иметь дело только с формой. «Идеи», которые когда-то рассматривались как средство наравне со «словами», стали наделяться внешней функцией, поскольку они определяют «цель» речи.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: