Теории символа стр.40

И далее следует общий вывод:

«.. .поскольку никому не дано домогаться славы и одновременно соблюдать должную сдержанность, пусть каждый пользуется благами своего века, не порицая чужого» (41 )4.

Оставим в стороне это оценочное суждение; главный вывод, к которому приводит анализ фактов, заключается в том, что расцвет красноречия был связан с определенной формой государства, с демократией; с исчезновением демократии красноречие неизбежно угасает и, может быть, даже исчезает. То же верно и в отношении риторики, которая учит красноречию. Но, может быть, красноречие не исчезает, а изменяет свое содержание, а с ним изменяется и предмет риторики? Поскольку к началу нашей эры риторики вовсе не умерла (об этом не могло быть и речи), именно такое изменение и должно было произойти, и оно действительно произошло.

При демократии слово обладало силой воздействия. При монархии (грубо говоря) оно не может оставаться таким же, ведь власть принадлежит институтам, а не совещательным органам; поэтому неизбежно изменяется идеал красноречия: теперь лучшей речью признается та, которая красива. В том же «Диалоге об ораторах» до обсуждения причин упадка риторики излагается другая беседа — между Апром и Мессалой, в которой они сравнивают относительные достоинства древнего и нового красноречия. Апр, защитник нового красноречия, находит в нем качества, о которых и не помышляли в те времена, когда красноречие было орудием убеждения; ему нравятся нынешние речи, он находит их «блестящими», «ослепительными», «прекрасными», и его не волнует их действенность. В древних речах «все в целом напоминает стену грубо возведенного здания: она, пожалуй, прочна и долговечна, но шероховата и не излучает сияния. Я же хочу, чтобы оратор уподобился богатому и рачительному главе семейства, заботящемуся не только о том, чтобы его жилище было под крышей, которая защищала бы от дождя и ветра, но чтобы оно также радовало взор и таза; не только о том, чтобы обставить его лишь тою утварью, каковая необходима для удовлетворения насущных потребностей, но чтобы в его убранстве было и золото, и серебро, и драгоценные камни, дабы их можно было взять в руки и любоваться ими всякий раз, как только захочется» (22)1. (Обратите внимание на переход от орудийных метафор к метафорам, вызывающим представление об украшениях). Цицерона — последнего из древних и первого из современных ораторов — объединяют с последними некоторые качества, присущие его речам: «Он первым стал заботиться об украшении ораторской речи, первый обратил внимание на выбор наиболее подходящих слов и на искусство их сочетания» (22)2. Неизбежным следствием этой работы над стилем является то, что речи, несмотря на все большую красоту, все хуже выполняют свою (древнюю) функцию — функцию убеждения, воздействия; именно в таком смысле возражает Апру его собеседник: «Нет таких мелочных забот по поводу формы, опыт которых не учил бы нас о том, что они оборачиваются против нас...» (39),

Новое красноречие отличается от старого тем, что его идеалом является внутреннее качество речи, а не ее способность служить достижению внешней цели. По правде говоря, в риторике предыдущего периода имелся ряд понятий, которые уже тогда могли стать основой иного понимания красноречия; когда же наступил кризис, эти понятия были уточнены и стали играть значительно более важную роль. Сюда относятся латинские термины ornatio «украшение», огпаге «украшать», которые, как мы убедимся позже, легли в основу построения новой риторики. «В первоначальном смысле тагол огпаге значит "снабжать, оснащать чем-либо". Но и смысл "украшать" близок к первоначальному, и именно в этом значении слово ornatio употребляется применительно к красноречию» (А. Ион). Примеры обоих смыслов глагола огпаге можно найти у Цицерона — фигуры действительно переходного периода; в то же время эти два смысла соответствуют двум концепциям риторики — новой и старой, орудийной и орнаментальной.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: