Теории символа стр.37

Однако Августин предвидел возможность выхода из тупика, хотя, вероятно, не осознавал ни эту возможность, ни сам тупик. Она заключалась в том, чтобы распространить на сферу знаков категорию риторики собственное — переносное. Дело в том, что эта категория охватывает как субстанциональное противопоставление языковой и неязыковой сферы (она представлена в обеих областях), так и второстепенные прагматические противопоставления: интенциональность — естественность, конвенци-ональность —универсальность; тем самым она позволяет выделить два важнейших способа обозначения (десигнации), которые сегодня мы бы назвали двумя разными терминами: означивание и символизация. Исходя из этого, можно попытаться выявить различие, лежащее в основе этих двух способов и косвенным образом объясняющее возможность или невозможность метасемиотического употребления. Иными словами, семиотика имеет право на существование только в том случае, если в само ее основание закладывается противопоставление семантического и символического. Именно это соображение позволяет нам верно оценить идеи создателя семиотики — Бл. Августина, даже вопреки тому, что он иногда говорил.

Первый серьезный кризис риторики примерно совпадает с началом нашей эры. Описание его можно найти в «Диалоге об ораторах» Тацита, не случайно завоевавшем такую популярность. Об упадке риторики говорится в самой первой фразе диалога: «Ты часто спрашиваешь меня, Фабий Юст, почему предшествующие столетия отличались таким обилием одаренных и знаменитых ораторов, а наш покинутый ими и лишенный славы красноречия век едва сохраняет само слово оратор...» (I)1.

Неверно видеть в этих словах всего лишь старую присказку «раньше все было лучше», только изложенную другими словами. Как анализ Тацита, так и наблюдения над эволюцией риторики в его эпоху свидетельствуют о реальности происходивших перемен.

Чем была риторика в «предшествующие столетия»? На этот вопрос можно ответить хорошо известным выражением, первоначальный смысл которого нами более не воспринимается: она была «искусством убеждения» или, как сказал Аристотель в самом начале своей «Риторики», риторика есть «способность находить возможные способы убеждения относительно каждого данного предмета» (1,2; 1355b)2. Предмет риторики — красноречие, красноречие же определяется как действенная речь, т. е. речь, которой можно воздействовать на другого человека. Для риторики язык не форма (ее не интересуют высказывания как таковые), а действие; языковая форма становится частью целостного акта коммуникации, наиболее характерной разновидностью которого является убеждение. Риторику интересуют функции речи, а не ее структура. Для нее в центре внимания находится цель коммуникативного акта — убедить (или, как стали говорить позднее, — наставить, возбудить страсти и понравиться); языковые средства привлекаются к рассмотрению в той мере, в какой они могут служить достижению этой цели.

Риторика изучает средства, позволяющие достичь поставленной цели. Поэтому не удивительно, что в метафорических наименованиях самой риторики всегда подчеркивается связь между средством и целью. Риторику сравнивают то с искусством врача, то с военным искусством полководца. Вот что говорит по этому поводу Аристотель:

«Итак, очевидно, что риторика... полезна и что дело ее — не убеждать, но в каждом данном случае находить способы убеждения; то же можно заметить и относительно всех остальных искусств, ибо дело врачебного искусства, например, заключается не в том, чтобы делать всякого человека здоровым, но в том, чтобы, насколько возможно, приблизиться к этой цели, потому что вполне возможно хорошо лечить и таких людей, которые уже не могут выздороветь» (1,1; 1355b)1.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: