Теории символа стр.32

Действительно, речь идет исключительно об интенциональных знаках, ведь Августина интересуют только они, и именно к ним повторно применяется операция, позволившая выделить этот тип знаков. Собственные знаки создаются специально в целях означивания и используются в соответствии с этим первоначальным намерением. Переносные знаки также интенцио-нальны (в качестве примера Августин приводит только слова), но вместо того чтобы употребляться в соответствии со своим первоначальным предназначением, они используются по-иному, во вторичной функции; точно так же обстоит дело и с предметами, когда они превращаются в знаки.

Такая структурная аналогия — но не тождество — объясняет сходство между переносными знаками (которые все же остаются языковыми) и не-интенциональными знаками («естественными» и, следовательно, неязыковыми). Не случайно примеры двух видов знаков перекликаются между собой; вол не обязан своим существованием тому или иному семиотическому заданию, но он может что-либо означать, поэтому он представляет собой одновременно и естественный знак, и потенциальный элемент переносного знака. Этот третий подход к одному и тому же явлению представляется, с формальной точки зрения, наиболее удовлетворительным: отныне не случайные обстоятельства эмпирических наблюдений лежат в основе различных видов знаков (уже существующих или специально создаваемых, понимаемых непосредственно или в силу соглашения), а различия в их структуре: наличие единичного или двойного символического отношения. В таком случае язык не образует отдельного класса знаков, ибо часть языковых знаков (косвенные выражения) объединяются в один класс с неязыковыми знаками. Следует признать, что формулировка данного противопоставления, основанная на анализе формы, а не субстанции, представляет собой наиболее важное теоретическое достижение Августина в области семиотики. Отметим в то же время, что такая классификация ведет к частичному стиранию различий между двумя видами явлений, которые более четко различались Аристотелем (символ vs. знак), стоиками (означающее — означаемое vs. знак) и Климентом (прямая речь vs. косвенная, или символическая речь).

Противопоставление собственного и переносного употребления возникло в риторике, но отличие Августина от риторической традиции заключается не только в расширении объекта анализа и переходе от слова к знаку вообще; новым является само определение «переносного»; отныне речь идет не о слове, используемом в другом смысле, а о слове, обозначающем некий предмет, который, в свою очередь, становится носителем смысла. Это определение действительно применимо к приведенному примеру (вол, пропо ведник и т. д.), непохожему на риторические тропы. Однако на следующей странице Августин приводит другой пример переносного знака, полностью соответствующий риторической традиции. Скорее всего, это не смешение двух видов косвенного смысла, а попытка Августина расширить категорию переносного смысла, чтобы в нее можно было включить христианскую аллегорию. Говоря о трудностях, возникающих при толковании Священного Писания, он выделяет два их вида, которые соответствуют двум разновидностям косвенного смысла; это противопоставление более четко сформулировано в трактате «О троице», где Августин выделяет два вида аллегории (т. е. переносных знаков) в зависимости от того, имеются ли в виду слова или предметы. Источником такого различения может быть одно из высказываний Климента, который полагал, однако, что речь идет о двух равно возможных определениях одного и того же понятия.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: