Теории символа стр.27

«Действительно ли мы говорим с другим? Слово (verbum) сохраняет свою имманентность, а мы используем речь или воспринимаемый органами чувств знак, чтобы с помощью этого чувственного напоминания вызвать в душе собеседника слово, похожее на то, которое пребывает в нашей душе, пока мы говорим» (IX, VII, 12).

Это описание очень близко к описанию акта означивания в трактате «О христианской науке». Вместе с тем Августин четче разграничивает то, что называет словом (verbum), предшествовавшим разделению языков, и языковые знаки, позволяющие воспринять это слово.

«Один смысл имеет слово (verbum), слоги которого, независимо от того, произносим ли мы их или мыслим, занимают определенный промежуток времени; другой смысл имеет verbum, которое запечатлевается в душе вместе со всяким познаваемым предметом» (IX, X, 15). «Это [последнее] verbum не принадлежит никакому языку, ни одному из тех, что мы называем linguae gentium "языками племенв их число входит и наш латинский язык... Мысль, сформировавшаяся на основе того, что нам уже известно, есть verbum, произнесенное в глубине души. Ни греческое, ни латинское, оно не принадлежит ни одному языку; но когда нам необходимо донести это слово до сведения тех, с кем мы разговариваем, мы, чтобы дать возможность его понять, прибегаем к тому или иному знаку» (XV, X, 19).

Слова не обозначают непосредственно предметы, они лишь нечто выражают. Однако то, что они выражают, не является индивидуальной собственностью говорящего — это внутреннее слово на доязыковой стадии, определяемое в свою очередь, по-видимому, двумя факторами: во-первых, отпечатками, остающимися в душе говорящего от познаваемых им предметов; во-вторых, имманентным знанием, источником которого может быть только Бог.

«Следовательно, нам надо дойти до этого слова в человеке... не произносимого и не мыслимого в звуке, но обязательного во всякой речи. Предшествуя любым выражающим его знакам, оно рождается из знания, имманентно присущего душе, когда это знание как таковое выражается во внутреннем слове» (XV, XI, 20).

Этот присущий человеку процесс выражения и означивания в целом является аналогом Божьего слова, внешним знаком которого является не слово, а мир; два источника знания в конечном счете сводятся к одному, поскольку мир есть не что иное, как речь Бога.

«Таким образом, слово, звучащее вовне, есть знак слова, сияющего внутри, которое прежде всего и заслуживает того, чтобы называться словом (verbum). То, что сходит с наших уст, есть всего лишь звуковое выражение [внутреннего] слова, и это выражение мы также называем словом лишь потому, что [внутреннее] слово облекается в него для своего проявления вовне. Наше [внутреннее] слово как бы превращается в материальный звук, облекается в звук голоса, чтобы предстать людям в воспринимаемом виде — подобно тому, как Божье слово, чтобы тоже пред стать людям в воспринимаемом виде, становится плотью, облекается в плоть» (XV, XI, 20).

Итак, мы присутствуем при рождении господствовавшего во всей средневековой традиции учения об универсальном символизме. Обобщенно процесс коммуникации по Августину можно представить в виде следующей последовательности (у говорящего и слушающего она имеет противоположную направленность):

Эта схема позволяет, в частности, увидеть, в какой мере связь между словом и предметом опосредуется рядом промежуточных категорий.

В целом же можно сказать, что в семиотической теории Августина материалистическая доктрина стоиков, основанная на анализе процесса обозначения (десигнации), постепенно, но неуклонно вытеснялась учением о процессе коммуникации.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: