Теории символа стр.26

Отсюда вывод: единственная сущность, абсолютно не являющаяся знаком, поскольку представляет собой предмет наслаждения по преимуществу, — Бог. Соответственно этому всякое конечное означаемое (т. е. то, что может быть означено, но само уже более ничего не означает) наделяется в нашей культуре свойствами божественного.

В соответствии со своим пониманием связи знака и предмета Августин дает следующее определение знака:

«Знак есть предмет, возбуждающий мысль о чем-то, находящемся за пределами того впечатления, которое сам предмет производит на наши чувства» (II, 1,1).

Это определение сходно с тем, что дано в трактате «0 диалектике», только теперь вместо «разума» Августин говорит о «мысли».

В другом месте трактата дается более эксплицитная формулировка:

«Единственная причина нашего означивания, т. е. производства знаков, заключается в необходимости проявлять вовне и передавать разуму другого человека то, что заложено в разуме производящего знаки» (II, II, 3).

Это уже определение не знака, а причин знаковой деятельности. Не менее показательно и то, что в центре внимания оказывается не отношение обозначения (десигнации), а коммуникативная связь. Под воздействием знаков в уме слушающего возникает переживаемый смысл, обитающий в уме говорящего. Производить знаки — значит проявлять смысл вовне.

Схема комму никации развернута и уточнена в ряде более поздних трактатов, например, в трактате «Катехизис для начинающих» (405 г.), где Авгу стин останавливается на проблеме отставания речи от мысли. Он говорит о том, как часто мы остаемся недовольными способами выражения мысли и объясняет эту неудовлетворенность следующим образом:

«Причина этого заключается прежде всего в том, что интуитивное представление, словно мгновенная вспышка; озаряет мою душу, тогда как речь моя отличается от него длительностью и неторопливостью. Более того, пока она развертывается, представление успевает спрятаться в своем убежище. Тем не менее чудесным образом оно оставляет в памяти определенное количество отпечатков, которые сохраняются какое-то время, пока произносятся слоги, и которые помогают производить звуковые знаки, называемые речью. Эта речь может быть латинской, греческой, еврейской и т. д., независимо от того, мыслятся ли знаки разумом или же также и голосом. Но отпечатки — ни греческие, ни латинские, ни еврейские; собственно говоря, они не принадлежат никакому народу» (II, 3).

Таким образом, Августин рассматривает смысл на доязыковой стадии, когда он еще не принадлежит никакому языку (не совсем ясно, существует ли вообще латинское, греческое и т. д. означаемое помимо универсального смысла; по-видимому, нет, поскольку Августин описывает исключительно фонетический аспект языка). Подобные представления не особенно отличаются от представлений Аристотеля: и у него душевные состояния универсальны, а языки различны. Но Аристотель объяснял тождество психических состояний тождеством предмета-референта самому себе, а у Августина о предмете ничего не говорится. Также следует отметить моментальность «представления» и неизбежную длительность (линейного) дискурса; в более общем смысле речь идет о необходимости мыслить речевую деятельность как протекающую во времени и обусловленную воздействием хранящихся в памяти отпечатков. В приведенном отрывке перечисляются, собственно, характеристики процесса коммуникации, при этом весь отрывок служит примером тончайшего психологического анализа.

Теория знака, изложенная в трактате «О троице», развивает положения «Катехизиса для начинающих», а также теорию, изложенную в одиннадцатой книге «Исповеди». Схема по-прежнему сохраняет чисто коммуникативный характер.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: