Теории символа стр.25

Перейдем теперь к главному в творчестве Августина трактату «О христианской науке». Так как этот трактат играет особую роль в контексте нашего исследования, я считаю необходимым вначале рассмотреть кратко композицию труда в целом. Он посвящен теории истолкования христианских текстов и, в меньшей степени, теории выражения. Изложение развертывается вокруг нескольких противопоставлений: знаки — предметы; толкование — выражение; двойственность — затемненность смысла и проистекающие из этого трудности. План трактата можно представить в виде схемы, где цифрами пронумерованы четыре его части (конец третьей и четвертая были написаны лишь в 427 г., т. е. через тридцать лет после завершения первых трех частей):

Мы не будем анализировать взгляды Августина на способы понимания и производства дискурса (их оригинальность доказал А.-И. Марру); нам интересен прежде всего его синтезирующий подход, проявляющийся в самой композиции труда. Сначала Августин хотел ограничиться трактатом о герменевтике, но затем он добавил к нему раздел о производстве дискурса — четвертую часть, ставшую первой риторикой христианского мира — и все написанное заключил в рамки общей теории знака, объединив при этом в собственно семиотическом подходе то, что выше мы выделили под рубриками «Логика» и «Семантика». В результате получилась книга, которую скорее, чем любую иную, должно рассматривать в качестве первого настоящего труда по семиотике.

Обратимся теперь к теории знака Августина в том виде, как она изложена в трактате «О христианской науке». Если сравнить ее с теорией, представленной в трактате «О диалектике», то можно увидеть, что внимание Августина привлекает теперь только один тип смысла, а именно — переживаемый смысл, благодаря чему его система становится более когерентной. Еще удивительней отсутствие «предмета», т. е. референта знака. На самом деле в этом трактате Августин говорит о предметах ничуть не меньше, чем о знаках (и в этом он верен риторической традиции, идущей от Цицерона), однако не рассматривает первые в качестве референтов вторых. Мир делится на знаки и предметы в зависимости оттого, имеет ли воспринимаемый предмет транзитивную (переходную) значимость или нет. Предмет обладает свойствами знака в качестве означающего, а не референта.

Прежде чем идти дальше, отметим, что это утверждение общего характера ограничивается другим, представляющим собой, правда, скорее абстрактный принцип, чем собственно характеристику знака: «Предметы познаются с помощью знаков» (I, II, 2).

Взаимосвязь знаков и предметов проявляется при анализе соотношения двух важнейших видов действий — использования и наслаждения. Данное различение целиком относится к предметной сфере; предметы, предназначенные для использования, транзитивны — подобно знакам, а предметы, предназначенные для наслаждения, не транзитивны (категория транзитивности— нетранзитивности и позволяет противопоставлять предметы и знаки):

«Наслаждаться — значит привязываться к предмету из-за любви к нему самому. Напротив, использовать предмет — значит свести его к другому предмету, который любят, если только он достоин любви» (I, IV, 4).

Различение предметов по признаку транзитивности-нетранзитивности имеет важное теологическое следствие: в конечном счете в мире нет иного предмета, кроме Бога, достойного наслаждения, нет предмета, который можно любить ради него самого. Августин развивает эту мысль, говоря о любви человека к человеку:

«Важно знать, должен ли один человек любить другого ради него самого или во имя чего-то иного. Когда мы любим человека ради него самого, мы наслаждаемся им, когда мы его любим во имя чего-то иного, мы его используем. Но мне кажется, его надо любить ради чего-то иного. Ибо счастье заключено в Существе, которое должно быть любимо ради него самого. Хотя мы не располагаем этим счастьем в действительности, надежда обрести его утешает нас на этом свете. Но будь проклят тот, кто возлагает надежды на человека» (Jг XVII, 5). «Все же, при тщательном рассмотрении, становится очевидным, что никто не должен заходить так далеко, чтобы наслаждаться самим собой, ибо долг каждого заключается в любви не ради самого себя, а во имя Того, кем мы должны наслаждаться» (I, XXII, 20—21).


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: