Теории символа стр.209

Третий пример: не всегда достаточно догадаться о трансформациях, предшествовавших наличному высказыванию, надо также проверить, не должна ли непосредственно за ним следовать новая трансформация, тогда данное высказывание может быть понято только на основе следующего за ним высказывания. Так обстоит дело с остротами вообще: рассказывающий шутку стремится доставить удовольствие слушающему, зная, что затем и сам сможет испытать удовольствие. «Если я заставляю другого человека смеяться, рассказывая ему остроту, то я, собственно, пользуюсь им, чтобы возбудить свой собственный смех...» (тамже, с. 179; русск. пер., с. 326). С помощью собеседника говорящий может испытывать удовольствие, в котором ему до этого было отказано; без учета этого «следствия» речевого акта невозможно его верное понимание и описание1.

Что мы знаем о прототипе всякого высказывания — о первоначальном высказывании? Не давая прямого ответа на этот вопрос, Фрейд подсказывает путь, по которому следует идти, когда описывает разницу между комическим и остроумным: «При комизме участвуют в общем два лица: кроме меня, то лицо, в котором я нахожу комическое. Если мне кажутся комичными вещи, то это происходит благодаря нередкому в мире наших представлений про цессу персонификации. Этими двумя лицами, мною и объектом, довольствуется комический процесс, третье лицо может присутствовать, но оно не обязательно. Острота как игра собственными словами и мыслями лишена еще вначале лица, служащего для нее объектом, но уже на предварительной ступени шутки, когда ей удалось оградить игру и бессмыслицу от возражений разума, она ищет другое лицо, которому она может сообщить свои результаты. Но это второе лицо в остроте не соответствует объекту; оно соответствует третьему, постороннему лицу в комическом процессе» (там же, с. 164— 165; русск. пер., с 314).

Таким образом, остроумие и комическое противопоставлены в двух отношениях: а) первое предполагает наличие трех лиц (трех ролей), второе — только двух (ср. также с. 113: «Для тенденциозной остроты нужны в общем три лица: кроме того лица, которое острит, нужно второе лицо, которое берется как объект для враждебной или сексуальной агрессивности, и третье лицо, на котором достигается цель остроты, извлечение удовольствия»; русск. пер. с. 269); б) первое предполагает речь, второе может обойтись без нее (комическое в предметах).

Опираясь на эти схождения, мы можем попытаться сформулировать общую гипотезу относительно структуры любой речевой ситуации, которая обязательно предстает в виде треугольника. Языковая деятельность предполагает существование трех лиц, а не двух. Если есть только я и ты, дискурс не обязателен. Лишь появление третьего лица делает дискурс необходимым, и тем самым третье лицо становится своего рода эмблемой дискурса. Происходит сложная трансформация: ты становится он, третье лицо становится ты.

Как можно охарактеризовать эти три лица? Прежде всего это тот, кто говорит (об этом лице Лакан сказал, что он «получает от слушающего свое собственное сообщение в инвертированной форме», с. 41). Далее, это тот, о ком говорят, ибо даже если речь идет о неодушевленных предметах, в данном случае они становятся лицом. Мы уже знаем, что в непристойном анекдоте имплицитным предметом речи является женщина. Но нам также известно, что, прежде чем стать предметом речи, она должна была выступить сначала в роли адресата — адресата другого высказывания, которое, в свою очередь, имело предметом другого адресата, и так до бесконечности. Дискурс всегда отсылает к предшествующему дискурсу, к первоначальному адресату, существование которого невозможно себе представить. «Первоначальное» высказывание — это миф, всякое высказывание предполагает предыдущие.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: