Теории символа стр.205

Эта новая точка зрения позволяет дать оценку как древним, так и современным авторам; каждый может быть «образцовым в своем роде» (I, с. 19; выделено мною. — Ц. Т.). Суть классического подхода состояла в вере в неизменную сущность поэзии, отождествляемую с ее воплощением в поэзии древних греков; отсюда отрицательное отношение к современной поэзии: «Они провозгласили, что настоящее выздоровление человеческого духа может произойти только от подражания древним авторам; они ценили современные им произведения лишь в той мере, в какой они обнаруживали более или менее совершенное сходство с произведениями древних. Все остальное они отбросили как варварское вырождение» (там же). Напротив, позиция романтиков, как она толкуется А. В. Шлегелем, заключается в следующем: каждому периоду свойствен свой идеал, и усилия художников направлены на его достижение. «Особая природа их духа заставила их проложить особые пути и отметить свои творения печатью своего гения» (там же); они заставляют «признать особую натуру современников, совер шенно отличную от натуры древних» (I, с. 21). Понятие оригинальности, равно как и высокая оценка этого понятия являются непосредственным следствием постулатов романтизма.

Однако Гумбольдт и А. В. Шлегель не сторонники крайнего романтизма. Они пытаются примирить единство и разнообразие. Шлегель пишет: «Человеческая природа, несомненно, проста в своей основе, но весь наш опыт свидетельствует о том, что в мире не существует фундаментальной силы, простой до такой степени, чтобы она не могла разделиться и действовать в противоположных направлениях» (там же). Ему вторит Гумбольдт: «В языке таким чудесным образом сочетается индивидуальное с всеобщим, что одинаково правильно сказать, что весь род человеческий говорит на одном языке, а каждый человек обладает своим языком» (VII, с. 51)1. И тот и другой попытались также объяснить приверженность противоположным принципам с помощью соответствующих метафор; Шлегель предпочел метафору тела и души: «Очевидно, что дух поэзии существует вечно, но с каждым новым появлением среди рода людского он воплощается в разных телах, обязан формировать для себя тело, приобретающее каждый раз иной облик в зависимости от пищи, которую ему доставляет изменившаяся эпохи» (II, с. 110). Гумбольдт использовал метафору цели и средства:«... форма всех языков в своих существенных чертах должна быть одинаковой и всегда направленной к достижению общей цели. Различия могут проявляться только в средствах и только в границах, совместимых с достижением цели» (VII, с. 251)2. Несмотря на эти высказывания, в которых заметна попытка сохранить определенное равновесие, контекст, в котором они были сделаны, заставлял обращать большее внимание на одну часть формулировки, чем на другую. Тождество уступило место различию.

Мы утверждаем, что идея разнообразия и истории есть идея романтическая и антиклассицистическая, но поскольку мы делаем это утверждение именно в тот момент, когда описываем «историю» перехода от классицизма к романтизму, оно, очевидным образом, имеет весьма серьезные последствия. Кажется, что всякий, кто подобно мне на страницах этой книги попытается реконструировать концептуальные системы прошлого, имеет возможность выбрать лишь два противоположных решения, и оба они сходным образом ведут к деформации реальности. Однако как можно приступать к выполнению этой задачи, не выбрав предварительно то или иное решение? В одном случае твердо верят в вечную и неизменную сущность вещей и по нятий, и тогда система господствует над историей — изменения во времени являются всего лишь вариациями, предусмотренными в заранее установленной системе комбинаций, они не вносят изменений в единую картину. В другом случае постулируется необратимость изменений и неустранимое™ различий — история господствует над системой, и приходится отказаться от единой концептуальной рамки. Писать можно или трактат, или историю. Но если в иных случаях существует некоторая свобода выбора, то таковая отсутствует, когда предметом исследования становится именно то место, где сталкиваются лицом к лицу идея трактата и идея истории. Если автор пишет историю перехода от классицизма к романтизму, то тем самым он уже романтик, но он еще классик, если воспринимает то и другое как всего лишь варианты одной и той же сущности. Какое бы решение ни выбрал автор, ему приходится становиться на точку зрения, свойственную одной из рассматриваемых эпох, и, оценивая с этой точки зрения другую эпоху, он поневоле ее искажает.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: