Теории символа стр.20

Плутарх уподобляет язык оракулов темному языку поэтов, изобилующему переносными выражениями.

Второй свидетель — Артемидор Эфесский1, автор самого знаменитого «Сонника», в котором подытожены и систематизированы предшествующие традиции, отличавшиеся и до него своим богатством. Отметим прежде всего, что толкование снов в этой книге постоянно увязывается с толкованием слов; эта связь может быть обусловлена как их сходством:

«Подобно тому, как преподаватели грамматики, объясняя детям значение каждой буквы, показывают им также, как их надо употреблять вместе, так и я прибавлю к сказанному несколько кратких заключительных указаний, чтобы любой человек, следуя им, легко смог с помощью моей книги обучиться толкованию снов» (III, Заключение), так и сопряженностью:

«Также, когда сны неполные и в них, так сказать, не за что ухватиться, онейрокрит (снотолкователь) должен сам добавить кое-что из своего умения. Особенно это касается снов, в которых видят буквы, не составляющие полного смысла, или слово, не связанное ни с каким предметом; в таком случае онейрокрит должен производить перестановки, замены или добавления букв и слогов» (1,11).

Кроме того, Артемидор начинает свое изложение с выделения двух видов снов, и характер различий между ними ясно свидетельствует о происхождении этого противопоставления:

«Среди снов одни являются теорематическими, другие — аллегорическими. Теорематическими называются такие сны, которые, если сбывают-ся, то при полном сходстве с тем, что человек видел во сне... Аллегорические же — это такие сны, в которых одни предметы обозначаются с помощью других» (I,2).

Вероятно, данное противопоставление скалькировано с противопоставления между двумя категориями риторики — собственным и переносным употреблением, но в данном случае оно применяется к неязыковому материалу. Между прочим, сопоставление сновидений и тропов риторики (вполне возможно, неосознанное) встречается и у Аристотеля, который, с одной стороны, утверждает, что «придумывать хорошие метафоры — это значит хорошо подмечать сходства» (Поэтика, 1459а)1, с другой стороны, заявляет, что «наиболее ловким толкователем снов является тот, кто замечает сходства» (0 гадании по снам, 2). Артемидор также писал:

«Толкование снов есть не что иное, как сближение подобного с подобным» (1125).

Обратимся теперь к основному виду герменевтической практики, к экзегезе текста. Сама по себе экзегетическая деятельность не предполагает в своей основе особой теории знака; ей скорее присуще то, что можно назвать стратегией интерпретации, и эта стратегия разнится от школы к школе. Лишь начиная с Климента Александрийского в рамках герменевтической традиции наблюдаются попытки обобщений в семиотическом духе. Прежде всего Климент совершенно однозначно постулирует единство сферы символического — об этом, в числе прочего, свидетельствует систематическое употребление слова символ, а также употребление формулировки «способ выражения завуалированными терминами» (V, 19, 3). Приведем отрывок, в котором он перечисляет разновидности символов:

«При составлении завещания римляне прибегают к таким формальностям, как, например, наличие весов и мелких монет, которые должны вызывать представление о правосудии; церемония дарования свободы символизирует раздел имущества, а когда хотят позвать на помощь посредника, то прикасаются кушам» (Стромата, V, 55,4).

Все эти действия являются символическими, как, впрочем, и переносное употребление Языковы* средств:

«Аэтей, царь скифов; сказал народу Византии: Не мешайте взиманию податей,, иначе мои кони придут пить воду из ваших рек. Этот варвар с помощью символического языка предупреждал византийцев, что пойдет на них войной» (там же, V, 31,3).


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: