Теории символа стр.2

Такое понимание сущности языка (а оно вполне естественно следует из рассуждений Ц. Тодорова) позволяет нетривиально подойти к решению, например, вопроса о соотношении естественного (натурального) языка и орнио-лектов (языков птиц) — об их тождестве или подобии (см. по этому поводу: Ю. А. Сорокин. Человеческий язык: тождество или подобие? // Фоносе мантика и прагматика. Тезисы докладов Всероссийской конференции. Москва. 1993): если считать символическую конверсию структурирующим признаком языка и солидаризироваться с тем, что «символизирующее может быть частью символизируемого», то обучение птиц человеческому языку может быть объяснено нахождением в нем качеств-указаний на структуру референта или, иначе говоря, на его мотивированность (как на способ бы-тия-в-мире).

В разделе 8 («Риторика Фрейда»), а также в «Приложении: Фрейд о процессе высказывания» Ц. Тодоров предпринимает попытку разграничить, опираясь на идеи Фрейда (и корректируя их), словесную остроту мысли. Иными словами, психогенез остроты Ц. Тодоров пытается дополнить ее логогенезом (точнее говоря, тропогенезом/символогенезом), выявляя также инвариантное в «механизме» порождения остроумия (комизма/смеха) и сновидения (целесообразнее было бы говорить: снолекта). По мнению Ц. Тодорова, «дискурс остроумия» и снолект в равной мере тропологичны/символичны, хотя и порождаются по различным правилам: первые предусматривают сукцессивность формирования дискурса, вторые — с им у ль-танность формирования снолекта. Некоторые рассуждения Ц. Тодорова по этому поводу представляются, к сожалению, не совсем корректными: истолковывая на стр. 298-307 фрейдовские примеры (остроумия со смещением и без него), он, спрашивая (сам себя), почему в одном случае нельзя говорить о смещении, отвечает: нельзя именно потому, что «...эти два высказывания образуют отнюдь не бессвязный дискурс». Этот аргумент вряд ли убедителен, ибо бессвязных дискурсов, по-видимому, вообще не существует (синтагматика и есть, по преимуществу, выстраивание связей-цепочек), но, конечно, существуют нецельные дискурсы (не подчиняющиеся или плохо подчиняющиеся принципу осмысленности любого коммуниката). Оспаривая фрейдовский анализ еще одного примера, Ц. Тодоров использует для корректировки этого анализа понятия темы и ремы, а их нельзя не считать сугубо субъективными («импрессионистическими»), и, тем самым, неоперациональными.

Если суммировать рассуждения Ц. Тодорова относительно таких фрейдовских понятий, как сгущение, сверхдетерминация, косвенная репрезентация, намек, унификация и смещение, то можно, по-видимому, сказать, что выяснение их сути — это выяснение соотношения означающего (означаемых) и означаемого (означаемых), конфигураций их взаимосвязей (их тождеств и подобий), их диффузности и транзитивности. Короче говоря, это тропологическая (и, тем самым, символическая) игра — силлепсов, антанаклазы и парономазии и их когнитивно-эмотивных двойников (обозначаемых). К этим трем «играющим» группам Ц. Тодоров добавляет четвертую, в которую входят контаминации и каламбуры и которую следовало бы специально маркировать, назвав, например, группой конколазий.

В контексте рассуждений Ц. Тодорова важно также учитывать и мнение Э. Бенвениста (см.: Э. Бенвенист. Заметки о роли языка в учении Фрейда. // Э. Бенвенист. Общая лингвистика. Москва, стр. 115-126) о бессознательном символизме (и его «языке»): «...речь используется психо-аналистом как посредник для истолкования другого “языка”, имеющего свои собственные правила, символы и “синтаксис” и восходящего к глубинным структурам психики» (Э. Бенвенист. Указ. соч., стр. 118; ср. у Ц. Тодорова: «...в дискурсе нет таких связей между означающими, которые не сопровождались бы связями между означаемыми...» (стр. 310). «В той сфере, где ...подсознательная символика обнаруживается, она является одновременно... и подъязыковой и надъязыковой. Подъязыковой она является потому, что источник ее расположен глубже, чем та область, в которой благодаря воспитанию и обучению и обучению закладывается механизм языка. В ней используются знаки, не поддающиеся членению и допускающие многочисленные индивидуальные вариации... Эта символика является надъязыковой вследствие того, что в ней используются знаки очень емкие, которым в обычном языке соответствовали бы не минимальные, а более крупные единицы речи» (Э. Бенвенист. Указ. со стр. 125-126).


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: