Теории символа стр.197

Нередко формалистическая концепция поэзии смешивается с доктриной искусства для искусства. Очевидно, обе концепции имеют общее происхождение (оттого, что мы назвали «немецким романтизмом»); их взаимосвязь экплицитно выражена у Якобсона. Что касается самых первых формулировок лозунга искусства ради искусства, то, как известно, они являются всего лишь французским откликом на немецкие идеи; я имею в виду заявления Бенжамена Констана, сделанные им после беседы с Шиллером в 1804 г., и высказывания Виктора Кузена, посетившего Зольгера в 1817 г. Но различия также значительны; в первом случае речь идет о функции языка в литературе (или звуков в музыке), во втором — о функции литературы или искусства в жизни общества вообще. Поэтому Якобсон обоснованно протестует против преувеличенных обвинений:

«Ни Тынянов, ни Мукаржовский, ни Шкловский, ни я не провозглашаем, что искусство самодостаточно; напротив, мы показываем, что искусство есть часть социального здания, одна из составных частей, коррелирующая с другими...» (QP, с. 123).

Позже Якобсон занялся социальной функцией поэзии более основательно (например, в статье «Что такое поэзия?»), характеризуя ее по существу так же, как и Малларме в своем наставлении: «придать более чистый смысл племенным словам...». Якобсон пишет:

«Поэзия защищает нас от ржавчины, угрожающей нашей формуле любви и ненависти, бунта и примирения, веры и отрицания. Число граждан Чехословацкой республики, которые читали, например, стихи Незвала, не очень велико. В той мере, в какой они их читали и приняли, даже помимо своей воли, они будут несколько иначе шутить друг с другом, клеймить противника, выражать свои чувства, заявлять о своей любви и переживать ее, говорить о политике...» (QP, с. 125)1.

В то же время взгляды Якобсона на эту проблему не оставались неизменными, и их эволюция поучительна. В 1919 г. полное отрицание изобразительной функции, связи слов с тем, что они обозначают, является если не нормой всякой поэзии, то по крайней мере ее идеалом. «Поэзия индифферентна в отношении к предмету высказывания», в поэзии «отсутствует то, что Гуссерль называет dinglicher Bezug2» (QP, с. 14,21)3. В 1921 г. он посвящает отдельное исследование «художественному реализму», выявляя многозначность этого термина, но не вынося суждение о существовании или отсутствии отношения репрезентации. Десятью годами позже, отделив поэтическое от поэзии, он рассматривает последнюю как «сложную структуру», а поэтический автотелизм как всего лишь один из ее компонентов. В работе, посвященной поэзии Пастернака, он высказывает суждение, что «тенденция к устранению объектов» свойственна лишь некоторым поэтическим школам, как, например, русскому футуризму («Мы установили, что лирика Пастернака, как и других поэтов его поколения имеет тенденцию довести до крайней степени эмансипацию знака от своего объекта», QP, с. 143)\ Наконец, в 1960 г. он заявил: «Главенство поэтической функции над референциальной не погашает референцию (денотацию), но делает ее двусмысленной» (ELG, с. 238). Таким образом, всего за четыре десятка лет Якобсон преодолел весь путь, проделанный эстетикой романтизма.

Якобсон (солидаризируясь в данном случае с другими формалистами) указывает на два основных способа преодоления доктрины чистого автоте-лизма. Первый способ — изучение мотивации: «иногда реализмом называют последовательную мотивацию, оправдание поэтических построений»

(QP, с. 38); стало быть, надо изучать не «реальность», обозначаемую литературой, а средства, с помощью которых создается впечатление, что текст соотносится с некоей реальностью. Следует изучать скорее правдоподобие, а не истинность.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: