Теории символа стр.196

В 1960 г.:

«Установка (Einstellung) сообщения как такового, когда акцент делается на сообщении ради него самого, характеризует поэтическую функцию языка» (ELG, с. 218).

Поэтическое использование языка отличается от других его функций тем, что в данном случае язык воспринимается сам по себе, а не как прозрачный и переходный (транзитивный) посредник «чего-то другого». В 1919 г. такое определение получил термин поэзия; позже Якобсон стал говорить о поэтическом (о поэтической функции) как о некоей абстрактной категории, постигаемой через чувственно воспринимаемое явление. Однако само определение не изменилось. Язык поэзии — это автотелический язык.

Откуда взялось такое определение? В одной из последних работ Якобсона можно найти ответ на этот вопрос, который мог бы дать и тот, кто прочитал предыдущие главы нашей книги. Пытаясь определить, чье же влияние он испытал, Якобсон писал следующее:

«Ноуже раньше [то есть до 1915 г., когда он прочитал Гуссерля], примерно в 1912 г. [то есть в шестнадцатилетнем возрасте], будучи гимназистом и решительно выбрав язык и поэзию в качестве предмета своих будущих исследований, я наткнулся на сочинения Новалиса и на всю жизнь был очарован им, обнаружив в нем, равно как и в Малларме, неразрывное единство великого поэта и глубокого теоретика языка... Так называемая русская школа формализма начала зарождаться до первой мировой войны. Спорное понятие саморегуляции (Selbstgesetzmassigkeit, "внутренней закономерности”) формы, выражаясь языком поэта, значительно эволюционировало в этой школе: первоначальный механистический подход сменился по-настоящему диалектической концепцией. Эта концепция проявилась в полностью синтезированном виде уже у Новалиса в его знаменитом "Монологе", сразу поразившем и пленившем меня...»1.

Действительно, Новалис и Малларме — два имени, которые появляются уже в самых ранних работах Якобсона. Второй источник в конечном счете восходит к первому, хотя прямая филиация здесь отсутствует: Малларме жил после Бодлера, который восхищался Э. По, а последний воспринял идеи Кольриджа, чьи теоретические работы являются кратким изложением доктрины немецкого романтизма, следовательно, и Новалиса... Малларме представил своим французским (и русским) читателям синтез воззрений романтиков на поэзию, воззрений, не нашедших отклика у французских романтиков. В определении поэзии, данном Якобсоном, мы без всякого труда обнаруживаем романтическую идею нетранзитивности, которую Новалис и его друзья изложили в «Монологе» и других фрагментах. Именно Новалис, а не Якобсон определил поэзию как «выражение ради выражения»... И не так велика разница между Selbstsprache «автоязыком» Новалиса и самовитой речью, автономным дискурсом Хлебникова, еще одного посредника между Новалисом (и Малларме) и Якобсоном.

Не только Якобсон и русские формалисты защищают в наше время романтическое определение поэзии. Будучи предано забвению почти на целый век, это определение в начале XX в. становится лозунгом всех поэтических школ авангардистского характера (даже если они восстают против того, что называют романтизмом). Приведу в свидетели другого писателя — Сартра. Заявив, что «никто еще не задался вопросом», «что значит писать», он по-новому формулирует определение романтического топоса:

«Поэты — это люди; которые отказываются от использования языка... Поэт сразу отказывается от языка как орудия; он раз и навсегда занимает поэтическую позицию, для которой слова — это вещи, а не знаки. Ибо двойственность знака заключается в том, что по желанию можно смотреть через него, словно сквозь стекло, разглядывая обозначенную им вещь, или же обратить внимание на его собственную реальность и рассматривать его как предмет»1.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: