Теории символа стр.18

«Если мы хотим превознести свой предмет, мы должны позаимствовать метафору из того, что есть самого возвышенного в данном роде; если же мы хотим осудить его, следует обратиться к тому, что наименее ценно; этим я хочу сказать, что, поскольку противоположности принадлежат одному роду, то, например, утверждать в одном случае, что тот, кто попрошайничает, просит, а в другом случае утверждать, что тот, кто про сит, попрошайничает (ведь оба эти действия являются просьбами), и значит делать то, о чем мы только что говорили» (Риторика, III, 1405 а)1.

Перенос — это стилистическое средство в ряду других (даже если именно ему Аристотель уделяет больше всего внимания), а не способ существования смысла, с необходимостью связанный с прямым значением. В свою очередь собственный смысл — это не прямой смысл, а смысл, соответствующий обстоятельствам. Понятно, что в таком виде теория переноса не дает выхода в типологию знаков.

Однако дело не только в этом. Начиная с учеников Аристотеля, например, Теофраста, фигуры риторики играют все более важную роль; как известно, этот процесс прекратился лишь со смертью риторики, настигшей ее в тот момент, когда она превратилась в «собрание фигур». Знаменательно и увеличение количества терминов. Наряду с термином «перенос», употреблявшимся всегда в родовом смысле, появляются такие, как троп и аллегория, ирония и фигура. Их определения близки к аристотелевским. Так, Псев-догераклит пишет: «Фигура стиля, которая называет одну вещь, но при этом обозначает другую, отличную от называемой, имеет собственное имя — аллегория». Трифон дает следующее определение: «Троп — это манера речи, отклоняющаяся от собственного смысла». Троп и его синонимы определяются как появление вторичного смысла, а не как замена одного означающего другим. Но постепенно место и общая роль тропов изменились; они все более превращались в один из двух возможных полюсов означивания (другим полюсом является прямой способ выражения); это противопоставление гораздо четче выражено, например, у Цицерона, чем у того же Аристотеля.

Теперь мы ненадолго остановимся у последней вехи античной риторики и вспомним Квинтилиана, обобщившего предшествующую ему традицию. Как и у Аристотеля, мы не найдем у него семиотического анализа тропов. Благодаря обширности своего трактата «Наставление в ораторском искусстве», Квинтилиан смог включить в него ряд положений, направляющих мысль по данному пути, но отсутствие строгости в рассуждениях не позволило ему четко сформулировать проблематику. Если у Аристотеля косвенный способ выражения фигурировал среди множества лексических способов, то у Квинтилиана обнаруживается тенденция считать его одним из двух возможных модусов языка: «Мы предпочитаем на нечто намекать, чем высказывать его открыто» (Наставление в ораторском искусстве, 8, Предисловие, 24)1. Однако его попытка теоретически осмыслить противопоставление между «высназывать» и «намекать» с помощью категорий собственного и переносного употребления закончилась провалом, поскольку в конце концов тропы также были объявлены собственными способами выражения: «Точные метафоры также называются собственными» (там же, 8, II, 10)2.

Интересно, что к числу тропов Квинтилиан относит и ономатопею. Это трудно понять, если придерживаться определения тропа как изменения смысла (или выбора несобственного означающего; у Квинтилиана мы находим обе концепции). Единственно возможное объяснение этому факту может дать именно семиотическая концепция тропа, согласно которой последний является мотивированным знаком; ведь мотивированность — единственный признак, объединяющий метафору и ономатопею. Однако у Квинтилиана нет высказываний по этому поводу; лишь в XVIII в. эту мысль выскажет Лессинг.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: