Теории символа стр.17

«гОтвечая тем, кто извлекает выводы из памятных знаков и приводит в пример факел и звон колокольчика [которые могут возвещать о начале работы мясного рынка или о необходимости поливать дороги], мы должны заявить, что вовсе не парадоксален тот факт, что такие знаки могут сообщать о нескольких предметах сразу. Ибо эти знаки устанавливаются законодателями, и в нашей власти заставить их обозначать один-един-ственный предмет или несколько сразу. Раскрывающий же знак, поскольку он, по-видимому, намекает прежде всего на означенный им предмет, необходимым образом указывает лишь на какой-либо один предмет» (Против ученых. Две книги против логиков. Книга вторая, 200-201)1.

Эта критика интересна не только идеей о том, что совершенный знак должен иметь лишь один смысл, или тем, что она свидетельствует о предпочтении, которое Секст отдавал конвенциональным знакам. Мы видели, что до него противопоставление естественный знак —условный знак применялось при обсуждении вопроса о происхождении слов, при этом нужно было выбирать либо одно, либо другое решение (или же искать компромиссное решение). Секст же применяет это противопоставление к знакам вообще (слова — только частный случай знаков), и, кроме того, допускает одновременное существование обоих видов знаков — естественных и условных; в этом заключается его главное отличие от стоиков. По этой причине его подход можно охарактеризовать как собственно семиотический. Случаен ли тот факт, что для возникновения такого подхода потребовался определенный эклектизм, характерный как раз для Секста Эмпирика?

Риторика

Мы видели, что хотя «знак», как его понимал Аристотель, рассматривался им в рамках риторики, его анализ относился собственно к логике. Теперь мы обратимся к изучению не «знака», а косвенных смыслов, или тропов.

И опять мы должны вернуться к Аристотелю, поскольку именно у него появляется противопоставление собственного и переносного употребления, которое будет нас интересовать в первую очередь. Однако первоначально это противопоставление понималось иначе, чем впоследствии. У Аристоте ля оно не только лишено семиотической перспективы, но и не играет той определяющей роли, какую мы привыкли ему приписывать. Перенос, или метафора (последний термин соотносится у Аристотеля со всей совокупностью тропов) является не особой символической структурой, обладающей, в числе прочего, определенной языковой манифестацией, а разновидностью слова; это такое слово, означаемое которого отличается от его обычного означаемого. Эта разновидность слова представлена в списке лексических классов, состоящем, как минимум, из восьми элементов, и находится в отношении дополнительности к неологизму, т. е. к обновлению означающего. Следует, однако, признать, что определения, даваемые Аристотелем, довольно туманны. В «Поэтике» мы читаем: «Транспозиция — это перенос смещенного имени» (1457b)1, а в параллельном месте «Топики», где термин «метафора» («перенос») не употребляется, говорится следующее: «Есть и такие, кто называет предметы смещенными именами (например, называет платан человеком) и тем самым нарушает обычное употребление» (109а)2. В «Риторике» по поводу тропа говорится о том, «что не называют, все же называя его» (1405а). Аристотель колеблется между двумя определениями метафоры или же так и определяет ее двояким образом: метафора — это или несобственный смысл слова (перенос, нарушение обычного употребления), или же несобственный способ выражения смысла (смещенное наименование, такая номинация, которая позволяет избегать прямой номинации). Как бы то ни было, метафора остается исключительно языковой категорией; более того, она представляет собой отдельный подкласс слов. Выбор метафоры, а не неметафорического наименования есть то же самое, что и выбор того или иного синонима; ведь мы всегда выбираем то, что является уместным и приемлемым в данных обстоятельствах. Вот как говорит об этом Аристотель:


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: