Теории символа стр.159

«Жест в этом случае есть не что иное, как работа, начатая вовне, в воздухе, и мануальный концепт, оживляемый изнутри. Следовательно, это естественный знак, в нем отсутствует какая-либо договоренность. Знак есть естественный знак, ибо он сам есть означаемое» (там же, с. 127).

Для полноты картины следует упомянуть соответствующие исследования письменности. Еще Вико установил жесткий параллелизм между «тремя языками» человечества и тремя видами письма у египтян (иероглифическое, символическое и эпистолярное). Современник Вико, епископ Глостерский Уильям Уорбертон, развил эту аналогию в книге «Божественный завет Моисея» (The Divine Legation of Moses) часть из которой была немедленно переведена на французский язык под заглавием «Очерк иероглифов египтян» (Essai sur les hifcroglyphes des Egyptiens (1744)2. Уорбертон выделил следующие этапы развития языка: современный абстрактный язык, метафорический язык и язык действий. Что касается письма, то этапы его развития следующие.

«Первым опытом письма была обычная живопись» (с. 5); в качестве, скажем так, весьма приблизительного примера приводятся пиктограммы ацтеков. Затем следует этап иероглифов. Переход от одного письма к другому про исходит тремя путями. «Первый способ заключался в использовании главного свойства субъекта вместо целого... Если нужно было выразить народное волнение или бунт, они рисовали вооруженного человека, пускающего стрелы» (с 19-20); ныне мы бы сказали, что это — синекдоха. «Во втором способе было больше искусства, ибо он заключался в том, чтобы заменить сам предмет его реальным или метафорическим орудием. Так, выразительно нарисованный глаз должен был представлять всеведение Бога» (с. 20); орудие вместо предмета в терминах риторики есть метонимия (Уорбертон предупреждает нас, что в определенных условиях она может стать метафорой). «Третий способ, которым воспользовались египтяне, чтобы свести письмо к живописи, еще более искусен. Его суть заключалась в том, что один предмет замещал другой и представлял его, если в предмете, который служил для представления, было некоторое сходство или тонкая аналогия с другим предметом, выводимая или из наблюдений над природой, или из суеверных традиций египтян» (с. 21-23); в этом случае перед нами метафора.

В границах второго этапа различаются две фазы: фаза иероглифов и фаза китайских идеограмм, в высшей степени стилизованных. На третьем этапе появляются алфавиты, состоящие из немотивированных знаков.

Отметим, наконец, что Уорбертон не ограничивается установлением формального тождества иероглифа и тропа, этот же тип отношений он распространяет на другие виды символической деятельности, в частности, на сновидения (здесь также чувствуется влияние Климента Александрийского). Анализируя «Онейрокритику» Артемидора, он замечает, что способ толкования образов сновидений тот же, что и способ толкования иероглифов и тропов. «Античные онейрокриты... основывали свои правила, помогавшие им толковать увиденные во сне предметы, на значении, которое имели эти же предметы в иероглифической письменности» (с. 210). «Онейрокриты черпали из иероглифической символики свое искусство дешифровки» (с. 238). Получается, что толкование сновидений ведет свое происхождение от иероглифики1.

Если рассмотреть приведенные мнения в их совокупности, то можно выделить следующее положение, которое прямо или косвенно определяет другие, а именно положение о том, что чем ближе мы к первоначальному языку, тем больше близость между знаком и тем, что он обозначает, или, как я выразился ранее, тем явственнее референт присутствует в знаке. Язык действий ближе всего к исходному состоянию, поскольку он обозначает сам себя и тем самым референт присутствует в нем в максимальной степени; язык и есть обозначаемый предмет, а не его обозначение (вспомним формулировки Гёте и Шеллинга). Призрак первоначального языка равнозначен его исчезновению, поскольку предметы занимают место знаков, а разрыв между человеком и миром, обусловленный знаком, в конце концов уничтожается.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: