Теории символа стр.153

Подобное положение дел вызывает двоякого рода реакцию.

Во-первых, можно доказать, что наше мышление пользуется теми же приемами, что и мышление «первобытных» или «больных» людей. Эта задача тем более трудна, что она самым непосредственным образом затрагивает наши привычки; тем не менее ее выполнение началось с разоблачения ряда «центризмов»: этноцентризма, антропоцентризма, адультоцентризма (термин принадлежит Пиаже), логоцентризма. Наряду с этим у нас может войти в привычку обнаруживать в нашем мышлении некоторые приемы, якобы характерные для первобытных людей. Я хотел бы привести здесь только два примера часто высказываемого мнения о том, что мы мыслим только знаками, а другие — только символами!

Первый пример можно найти у Леви-Брюля. Первоначальная трактовка «первобытного мышления», хотя и получила широкое одобрение, вызвала также ряд протестов в связи с употреблением таких терминов, как первобытный (primitif), дологический, партиципация, мистический. В течение почти тридцати лет Леви-Брюлю приходилось подробно объяснять во вве дении к своим трудам и в заключении смысл, который он придавал этим словам. Первобытный не означает «примитивный», это всего лишь условное наименование1; мистический не имеет отношения к мистике, а обозначает веру в реальное существование невидимых вещей... При этом он ни разу не испытал желания заменить другими эти слова (произвольные, согласно его собственной теории, в которой западные языки противопоставляются в этом отношении первобытным). В предисловии к «Записным книжкам» Леви-Брюля Морис Ленар пишет:

«Не сама ли новизна его трудов в то время объясняет наличие в его слова-ре слова мистический несмотря на то, что оно было малоподходящим и даже не нравилось ему самому? Когда ему предлагали опустить букву s в слове mystique «мистический» и писать mythique «мифический», он только слабо улыбался.. .»2.

Но правы были именно читатели Леви-Брюля. Десятки страниц объяснений оказались недостаточными, чтобы убедить их, что смысл, вкладываемый им в слово мистический, и обычный смысл этого слова не имеют между собой ничего общего. По поводу имен у первобытных народов Леви-Брюль писал следующее: «Для нас дать имя предмету не значит в чем-то изменить его, и произвольно установленная омонимия не ведет ни к каким последствия в реальной действительности. Для первобытных людей дело обстоит совсем иначе. Поскольку имя, эта неотъемлемая принадлежность предмета, само является сущностью, то омонимия означает тождество»3.

Но именно так и реагировали его читатели, для которых омонимия двух слов мистический означает тождество или, по крайней мере, родство понятий. Более того, так реагировал и он сам, иначе почему он не отказался от этого термина, хотя и был недоволен им? В «Записных книжках» он уже не говорит о дологической стадии мышления и о принципе непротиворечивости у первобытных людей, но он по-прежнему не замечает приемов, используемых нашим собственным мышлением. По поводу одного из приведенных им примеров он пишет: «Двойственность бороро — арара произвела наибольшее впечатление на читателей...», но он не замечает, что причина, по которой этот пример имел такой успех, заключается не в его необычной логике, а в аналогичности фонетической структуры двух слов: бороро и арара...

Другой пример я позаимствовал у Пиаже. Знаменитый психолог противопоставил обилие символов у ребенка обилию знаков у взрослых. Он показал, что символ основан на таком типе рассуждения, который вслед за Стерном он назвал трансдукцией (и который как бы противопоставлен индукции и дедукции); трансдукция определяется как «нерегулярное (не необходимое) умозаключение, поскольку оно опирается на схемы, находящиеся на полпути между частным и общим»1. Например, маленькая Жаклин считает, что у горбатого мальчика, заболевшего гриппом, исчезнет горб, когда он вылечится от гриппа; она непосредственно уподобляет болезни друг другу, не соотнося их с общим классом болезней, в котором болезнь, приведшая к возникновению горба, отличалась бы от других заболеваний. Но когда Пиаже обращается к эволюции семиотической функции, он говорит об изобилии «символов» у ребенка и их почти полном отсутствии у взрослых, заключая: «Когда мы говорим о семиотической функции, нельзя ли, приняв соссюровское различение знака и символа, считать, что образный символ эволюционировал в аналитический знак?»2.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: