Теории символа стр.149

Крейцер пишет:

«Различие между двумя формами [символом и аллегорией] следует усматривать в моментальности, которой лишена аллегория. В символе идея раскрывается мгновенно и целиком, воздействуя на все струны нашей души. Это луч, который вырывается из темных глубин сущего и мыслящего и прямо падает нам в глаза, пронизывая все наше существо. Аллегория побуждает нас внимательно следовать за ходом мысли, скрытой в образе. Там мгновенная целостность, здесь последовательность моментов. По этой причине к аллегории, а не к символу относится миф, которому как нельзя более соответствует постепенно развертывающаяся эпопея и который стремится сконденсироваться в символе лишь в теомифии, как будет показано ниже. Таким образом, вполне справедливо некоторые риторы назы вали аллегорией реализацию или; так сказать, развертывание одного и того же образа (тропа, мета форы и т. д.), ибо такая реализация и поведение образа в общем являются изначальным свойством аллегории» (с. 70-71).

Аллегория последовательна, символ одновременен. Ссылка на античных риторов вводит в заблуждение. Крейцер упоминает противопоставление метафоры и аллегории у Квинтилиана; последняя определялась им как протяженная метафора. Однако Квинтилиан говорит о протяженности языкового означающего (несколько слов вместо одного), а Крейцер явно говорит о протяженности, свойственной пониманию и толкованию как видам психической деятельности. Крейцер использует термины символ и аллегория не так, как античные авторы; отличается он и от своих современников, объединявших в одном понятии несколько разных категорий. Для такого философа, как Шеллинг (да и для всех нас, я думаю), миф неразрывно связан с символом, а не с аллегорией, поскольку и тот и другой стремятся к буквальности; вообще именно в аллегории происходит остановка времени, что побуждает нас толковать ее во вневременном плане, символ же теснее связан с повествованием, то есть с развертыванием во времени. Очевидным образом, Крейцер опирается в своих выводах не на положения классической риторики, а на некие иные свойства символа и аллегории. Мгновенность символа связана с подчеркиванием процесса производства смысла, со слиянием символизирующего и символизируемого, с неспособностью разума по-иному проанализировать и высказать символизируемое. К категориям романтической эстетики Крейцер добавил еще одну, о которой ранее не было речи; эта категория вновь появится в эстетических теориях XX в. (в частности у В. Бенжамина).

Перейдем теперь к Зольгеру. Символ является центральным понятием его эстетики; у символа одинаковый экстенсионал с прекрасным и, следовательно, с искусством вообще, и он противопоставлен только другим видам значимых отношений: знаку, образу и схеме. Понимаемый таким образом символ обладает рядом уже знакомых нам свойств: символ есть скорее деятельность, чем ее продукт, нетранзитивная, а не орудийная сущность; в нем осуществляется слияние противоположностей —■ духовного и материального, общего и частного, существования и означивания. Но в рамках этого общего символизма Зольгер выделяет ряд форм, называя их символом и аллегорией, что несколько сбивает с толку. Противопоставлением символа в узком смысле и аллегории мы и займемся теперь.

Чтобы понять, какой смысл придает Зольгер двум терминам, необходимо учесть, что он проецирует различие между классиками и романтиками — в том виде, как оно сформулировано, например, А. В. Шлегелем — на различие между символом и аллегорией и, как это ни странно, связывает современное романтическое искусство с аллегорией, превращающейся в основной способ выражения последнего1. Эта проекция осознавалась и самим Золь-гером, который писал:


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: