Теории символа стр.121

Но существует и другой, нетранзитивный, язык, и именно он уместен в поэзии:

«Язык второй потенции; например, басня, есть выражение целостной мысли — и принадлежит иероглифике второй потенции —языку звуков и пик-тограмм второй потенции. Он имеет поэтические достоинства и не риторичен — вторичен — когда он является совершенным выражением — когда он эвфоничен во второй потенции — правилен и точен — когда он, так сказать, является выражением ради выражения — когда он, по крайней мере является не средством, — а как само по себе совершенное произведение высшей языковой силы» (III, 250).

Язык может быть риторическим (как и у Канта, риторичность равнозначна орудийности) или поэтическим, то есть «выражением ради выражения».

Прекрасное не может быть полезным: «Прекрасное орудие есть противоречие в терминах» (VI. 43). В соответствии с тем же принципом отрицательно оценивается всякая музыка, имеющая отношение к чему-то вне ее: «Музыка для пения и музыка для танцев, по правде говоря, не является настоящей музыкой; это ее вырожденная форма. Сонаты, симфонии, фуги, вариации — вот настоящая музыка» (VII. 302). Чистое и истинное искусство, законное искусство — это то, которое создается ради него самого. Оно воплощается в образе: «Образ — это не аллегория, не символ чего-то иного, он — символ самого себя» (III. 174). Такова и поэзия: «Чисто поэтическая история непосредственно соотносится сама с собой, интересна только сама по себе» (III. 195). Таков и роман: «В романе... нет никакой цели; он зависит только от самого себя, в абсолютном смысле» (VIII. 280).

В небольшом сочинении, озаглавленном «Монолог» (III. 194), эти различные идеи собраны вместе; более того, Новалис показывает парадоксаль ный характер нетранзитивного языка. Истинным языком признается только нетранзитивный язык, а то, что называют утилитарным (референциальным, коммуникативным, экспрессивным) языком, оказывается всего лишь неверным представлением о языке.

«Воистину говорить и писать — забавная штука; настоящий разговор — это чистая игра слов. Можно только удивляться смешной ошибке людей, которые думают, что говорят, имея в виду сами вещи. Суть же языка, заключающаяся в том, что он заботится только о себе, неизвестна никому. .. Если бы только можно было втолковать людям, что с языком дело обстоит точно также, как с математическими формулами: они образуют особый мир — они взаимодействуют только между собой, не выражают ничего, кроме своей чудесной природы...».

Парадокс нетранзитивного языка заключается в том, что выражения, выражающие лишь самих себя, в то же время могут быть, а точнее говоря, являются носителями глубочайшего смысла. Именно в тот момент, когда, казалось бы, человек говорит ни о чем, он говорит о многом. «Когда человек говорит, лишь бы говорить, тогда он высказывает самые великолепные и самые оригинальные истины». Как такое возможно? Здесь мы снова возвращаемся к конфликту между двумя видами подражания: при плохом подражании воспроизводятся внешние формы, при хорошем можно говорить о подражании только потому, что создаются столь же связные и законченные произведения, что и творения природы. Язык, как и формулы математики, есть часть природы, и, чтобы выразить ее, ему не нужно обозначать ее. «Они являются частью природы лишь потому, что свободны, и только в их свободном порыве душа мира получает внешнее выражение, делая их чувствительной мерой и основой очертания вещей».

«Монолог» особенно интересен тем, что в нем Новалис идет гораздо дальше. Едва сформулировав теорию, он немедленно применяет ее к тем высказываниям, с помощью которых она была изложена. Если о вещах возможно говорить, лишь не говоря о них, как же тогда Новалис смог только что говорить о языке и о его поэтической сущности?


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: