Теории символа стр.118

Перенос внимания с соотношения между формами (симптоматическое подражание) на процесс творчества (генетическое подражание) выдвигает на первый план процесс становления вообще в противоположность всему ставшему. Ф. Шлегель формулирует следующую абсолютную идею: «то, что не уничтожается само собой, не имеет никакой ценности» (LM, 226); говоря же о философии, он утверждает следующее: «Можно только становиться философом, но не быть им. Как только человек думает, что стал философом, он перестает им становиться» (А, 54). Противопоставляя древних и современных мыслителей, он положительно оценивает то, что находится в процессе становления, а не то, что стало: «В древних видна завершенная буква всей поэзии. В новых предугадывается становящийся дух» (L, 93)2. Вспомним также, что излюбленные жанры романтиков — диалог и фрагмент. Первый жанр привлекает своей незавершенностью, второй является средством поиска и разработки идей, но в обоих жанрах в одинаковой мере проявляется более высокая оценка процесса творчества, чем результата.

Вильгельм фон Гумбольдт был чужд романтизму в узком смысле этого слова, причем в нескольких отношениях. Во-первых, он дружил скорее с Гёте и Шиллером, чем с Ф. Шлегелем и Шеллингом; произведения, о которых идет речь ниже, написаны им через три десятка лет после эпохи «Атенеума». Во-вторых, предметом рассмотрения у Гумбольдта является не искусство, а язык. Тем не менее Гумбольдт целиком принадлежит романтическому направлению в том смысле, который я придаю этому термину. Это не значит, что между ним и романтиками нет никаких различий; самое важное из них — смена предмета исследования, о чем я только что сказал. У Гумбольдта уже нет противопоставления искусства другим родам деятельности, тем более он не требует от одной формы искусства (современного ему) того, чего не было в другой его форме (в искусстве древних). От предписания он переходит к описанию, от выражения пожелания — к констатации факта. Он не требует от языка, чтобы тот был скорее деятельностью, чем продуктом, а лишь констатирует, что именно так обстоит дело в действительности, и требует от науки о языке учитывать этот факт.

Объектом науки о языке должны быть не эмпирически наблюдаемые языковые формы, а деятельность, продуктом которой они являются. Способность к этой деятельности и есть язык, а не произнесенные слова и фразы.

«Язык следует рассматривать не как мертвый продукт (Erzeugtes), но как созидающий процесс (Erzeugung)» (VII, с. 44)1. «Поистине в языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать часть за частью, а вечно порождающий себя организм» (VII, с. Б7-58)2.

Наблюдаемые языковые формы являются лишь видимой частью акта производства и исходной точкой для акта понимания; важен сам акт производства, а не случайная субстанция, сигнализирующая о его наличии.

«Его [языка] элемент — слово,—на котором мы можем пока остановиться ради упрощения, не несет в себе чего-то уже готового, подобного субстанции, и не служит оболочкой для законченного понятия, но просто побуждает слушающего образовать понятие собственными силами, определяя лишь, как это сделать» (VII, с. 169)3.

Формы мертвы, в то время как принцип творения — это жизненный принцип (мы по-прежнему находимся в области органических метафор):

«Ибо язык ни при каких условиях нельзя изучать как мертвое растение. Язык и жизнь суть нераздельные понятия, и процесс обучения в этой области всегда сводится к процессу воспроизводства» (VII, с. 102)\

Как и Шеллинг, Гумбольдт относит высказывание-результат к материальному плану, а процесс высказывания — к духовному. «Язык, будь то отдельное слово или связная речь, есть акт духа, его подлинно творческое действие...» (VII, с. 211)1. В другом месте о том же сказано подробнее:


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: