Теории символа стр.113

Иероглифы и буквы — это произвольные знаки, обозначающие нечто в силу договора; то, что позже стали называть символом, есть мотивированный знак, но это означает лишь, что между сторонами знака, равно как и между его частями, существует «упорядоченное соотношение»; эта внутренняя согласованность в свою очередь становится новой формой значения — нетранзитивного, которое порождается произведением искусства, но не может быть передано никаким словом. Отсюда бессмысленность вопроса: что означает «Илиада»? Мориц формулирует эту мысль и по-иному: «В той мере, в какой тело прекрасно, оно ничего не должно означать и не должно говорить ни о чем внешнем по отношению к нему; своей внешней поверхностью оно говорит только о себе, о своей внутренней сущности, оно должно стать значащим само по себе» (с. 112). Значение в искусстве — это взаимопроникновение означающего и означаемого; всякий разрыв между ними уничтожается.

Следовательно, если иногда в искусстве и допускается аллегория, то лишь как нечто побочное, играющее вспомогательную роль.

«Если бы произведение искусства существовало лишь для того; чтобы указывать на нечто, существующее вне его, оно тем самым превратилось бы в дополнительную сущность; в действительности само прекрасное всегда является основной сущностью. — Следовательно, если имеется аллегория, она должна всегда носить подчиненный характер и возникать как бы случайно; она никогда не составляет существенной части произведения искусства и не определяет его ценности» (с. 113).

Нетранзитивное значение (будущий символ) господствует не только в искусстве; так же обстоит дело и в мифологии, которой Мориц посвятил отдельную работу («Учение о богах»)1; ее можно с полным правом считать отправной точкой всякого исследования в области мифологии и в настоящее время. Вместо того чтобы приравнивать греческие мифы к обычному историческому повествованию или же, совершая противоположную, но симметричную ошибку, превращать их в некий каталог аллегорий, иллюстрирующих те или иные абстрактные положения, Мориц ограничивается выявлением составных частей каждого мифа и каждого мифологического образа, показывая их взаимосвязи, равно как и связи мифов между собой. Вот как он излагает свои идеи в предисловии программного характера (я цитирую перепечатку этого трактата в собрании сочинений Морица):

«гЖелание превратить историю античных богов с помощью всякого рода толкований в обыкновенные аллегории столь же безумное предприятие, сколь и желание превратить эти поэтические произведения в правдоподобный исторический рассказ с помощью всякого рода натянутых объяснений. .. —Для того чтобы не вносить никаких искажений в эти прекрасные поэтические произведения, прежде всего необходимо рассматривать их как они есть, без оглядки на то, что они могут означать, и по мере возможности изучать их как целое в обобщающем ракурсе, чтобы постепенно вскрывать следы отношений и связей, даже самых отдаленных, между отдельными фрагментами, которые еще не вошли в состав целого... — В области фантазии понятие Юпитер прежде всего означает самого себя, равно как и понятие Цезарь означает самого Цезаря в ряду реально существующих вещей» (с. 196).

Именно из-за такого подхода к мифологии Шеллинг направил в адрес Морица двусмысленные похвалы, о которых мы говорили выше. От этих похвал не останется и следа, когда примерно через пол века Шеллинг напишет «Философию мифологии», которую обычно рассматривают как отправную точку современных исследований по мифологии. Однако нельзя сказать, что взгляды Шеллинга значительно отличаются в этот период от взглядов Морица, ибо он следующим образом формулирует суть своей собственной концепции мифа:


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: