Теории символа стр.11

Итак, Аристотель подразделяет символы на (условные) «имена» и (естественные) «знаки». Отметим в связи с этим, что в «Поэтике» (145бЬ) он при водит другое основание для различения звуков человеческой речи и звуков, издаваемых животными. Дело в том, что последние не могут сочетаться, образуя более крупные единицы, наделенные значением. Однако это положение, по-видимому, не было воспринято античной мыслью (отметим, что мысль Аристотеля развивалась в том же направлении, что и теория двойного членения).

Добавим, что, обосновывая немотивированность связи между звучанием и смыслом, Аристотель привлекал к рассмотрению такие явления, как полисемия и синонимия, в которых сущность этой связи выступает особенно ясно. Он неоднократно высказывался по этому поводу, например, в трактате «О софистических опровержениях» (165а) и в «Риторике», убедительно показав, что смысл и референт не совпадают:

«Неточно утверждение Брисона, будто не существует непристойных слов, поскольку, мол, скажем ли мы так или этак, смысл от этого не из-менится. Такое мнение ошибочно, ибо данное слово может быть более точным, более подобным, более подходящим, чем другое, чтобы представить предмет нашему взору» (Риторика, III, 14051; ср. сходные рассуждения в «Физике», 263Ь).

В ряде текстов встречается более общий, но и более сложный по своей семантике термин логос, которым обозначается то, что значит само слово в противопоставлении предмету (ср., например, определение, данное в «Метафизике», 1012 а: «Понятие, обозначаемое именем, само является определением предмета»)2.

3. Хотя в качестве типичного примера символов Аристотель приводит прежде всего слова, они не единственная их разновидность (именно поэтому его высказывания выходят за рамки чисто языковой семантики); вторым примером являются буквы. Мы не будем особо распространяться о вторичной роли букв по сравнению со звуками (эта тема подробно разработана в трудах Ж. Деррида). Отметим лишь следующее: трудно себе представить, каким образом тройное членение (звуки — душевные состояния — предметы) применимо к особого рода символам, каковыми являются буквы; ведь здесь можно говорить лишь о двух элементах — о написанных словах и о произнесенных.

4. Необходимо сделать пояснение и по поводу понятия душевное состояние, занимающего центральное место в анализе Аристотеля. Прежде всего подчеркнем, что речь идет о психической сущности — о том, что находится не в слове, а в душе говорящего. Вместе с тем несмотря на то, что душевное состояние является фактом психики, оно никоим образом не индивидуализировано, поскольку одинаково у всех людей. Таким образом, эта сущность относится скорее к сфере социальной и даже универсальной, а не индивидуальной «психологии».

Остается еще одна проблема, которую мы только сформулируем за неимением возможности заняться ею подробно. Это проблема отношения между «душевными состояниями» и значимостью (signifiance) слова, как оно понимается, например, в «Поэтике», где имя определяется как «соединение значащих звуков» (1457а)1. По-видимому (не хочу, однако, утверждать это категорически), тут уместно говорить о двух состояниях языка — языка в потенции, рассматриваемого в «Поэтике» вне какого-либо психологического аспекта, и языка в действии, рассматриваемого в трактате «Об истолковании», где смысл становится переживаемым смыслом. Как бы то ни было, существование значимости ограничивает психическую природу смысла вообще.

Таковы первые результаты нашего анализа. Вряд ли мы можем говорить о наличии у Аристотеля сложившейся семиотической концепции; он верно определяет символ как понятие более широкое, чем слово, однако нельзя сказать, что он серьезно занимался проблемой неязыковых символов или дал описание всего разнообразия языковых.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: