Теории символа стр.104

Однако можно привести и другой довод в пользу моего выбора. Дело в том, что наиболее типичные представители романтизма при систематическом изложении новой теории критикуют или целиком отвергают всю предшествующую традицию и только одно имя не предают забвению, только к одному автору не относятся с презрением; это — Мориц. Необычные похвалы в его адрес не лишены, однако, двусмысленности: отметив значительность его заслуг, романтики тут же делают ряд оговорок, словно опасаясь, что безграничное восхищение может затмить собственные заслуги того, кто им восхищается.

Упомянем прежде всего Августа Вильгельма Шлегеля; в первом томе его «Лекций по изящной словесности и искусству» помещена работа «Теория искусства» (заметки к курсу 1801 г.). Рассмотрев все теории прошлого, дав их полный критический анализ и изложив собственную концепцию, вернее, концепцию «Атенеума», он замечает:

«Насколько мне известно, лишь один писатель использовал явным образом и в самом высоком смысле слова принцип подражания в искусстве; это — Мориц, написавший небольшую книжку «0 подражании, творящем красоту». Недостаток этого труда в том, что Мориц, несмотря на свой воистину спекулятивный ум, не нашел никакой точки опоры в философии своего времени и заблудился в одиночестве, пойдя по неверной дороге (Irrgangen) мистицизма» (с. 91; франц. перевод, с. 397-398) Ч

Все идеи Морица, которые Шлегель цитирует или пересказывает на следующей странице, находят у него безоговорочное одобрение. Тем не менее, хотя в своем предваряющем суждении Шлегель и отводит Морицу исключительное место, он все же не рекомендует идти вслед за ним по неверному пути, в целом характеризуемому как мистический. Однако такая странная оценка идей Морица еще яснее выражена в следующем отрывке из «Философии искусства» Шеллинга (заметки к курсу 1802 г.), где речь идет о центральном для Шеллинга понятии — о мифологии:

«Большой заслугой Морица является то обстоятельство, что он не только первым среди немцев, но вообще впервые представил мифологию в этой ее поэтической абсолютности. Хотя его взгляд не доведен до своего завершения и он может лишь показать, что с этими сказаниями дело обстоит так-то, но не причину и основу (Grund) этого, все же его изложение проникнуто поэтическим духом, в чем, может быть (vielleicht), можно признать влияние Гёте, который вполне выразил эти взгляды в своих собственных творениях, и, без сомнения (ohneZweifel), пробудил их и у Морица» (V, с. 412)К

Мысль Шеллинга более сложна, чем мысль Шлегеля. Шеллинг начинает с предельно высокой оценки: Мориц первый не только среди немцев, но и вообще первый... (отметим также, что Шлегель и Шеллинг отводят Морицу первое место в разных областях, что еще более увеличивает заслуги последнего). Затем следует первая оговорка, но Шеллинг порицает Морица не за избыток мистицизма, а как бы за его недостаток, поскольку он не в состоянии вникнуть в суть вещей, у него недостает Grund, «основы». Но еще не окончив фразы, Шеллинг наносит второй удар, намного более коварный: если что-то и есть хорошего у Морица, то оно, по-видимому, представляет собой следы влияния Гёте; это «по-видимому» тут же превращается в «несомненно» в следующем (и последнем) предложении.

Такие совпадения требуют объяснения. Искать его я намерен у великого благодетеля как Морица, так и многих других писателей — у Гёте, чья величественная тень долгое время не позволяла как следует разглядеть тех, кого она скрывала, — в частности, Морица. Гёте встретился с Морицем в Риме в 1786 г.; он увлек его, стал его вдохновителем, сделал глашатаем своих идей (во всяком случае, так утверждают другие); он заботился о нем, когда тот заболел. После возвращения Морица в Германию Гёте пригласил его в Веймар и ввел в избранное общество, затем нашел для него место профессора в Берлине, где тот прожил четыре года, вплоть до своей смерти.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: