Книга японских символов стр.65

Щенок спал у него на коленях. Он погладил его по голове. Щенок приоткрыл щелочки своих глаз и взглянул на него, недовольно тявкнул — не мешайте, мол, мне спать. От прикосновения к длинной шелковистой шерсти сердце его дрогнуло — любовь большого к маленькому. Наверное, Юкико принесла этого щенка, чтобы он помнил об их ребенке.

—    Ладно, пошли в дансинг. Может, ей удалось хоть сколько-то денег раздобыть.

—    Я не против увидеть ее. Только мне о деньгах говорить не хочется.

—    Понимаешь, она же сейчас себя ощущает бездомной собакой, которая к кухне подошла и хвостом виляет. Пойдем уж.

Он поднялся. Достал из кармана целый ворох каких-то ненужных бумажек и положил их на птичью клетку. «На Новый год обязательно куплю мусорную корзину».

Сброшенный с коленей щенок спросонья пошатывался. Потом вдруг подпрыгнул и уцепился ему за рукав.

—    А что с этим делать? Одного жалко оставить, а в электричку не пустят. Может, раскошелишься на такси?

В машине щенок занялся тем, что стал грызть сумку Юкико.

—    Ты должен твердо сказать своей жене, что вы расстаетесь. И все будет хорошо. Такой исход все теперь считают за самый лучший.

—    Все? Что означает теперь?

—    Она же все время чувствует свою уязвимость, вот что я имею в виду. Когда мы с тобой жили, ты работал, а я дома сидела. Вот поэтому мы с тобой и расстались.

—    Ты хочешь сказать, что лучше было бы, чтобы не работал я, мужчина?

—    Да нет. Мне с тобой хорошо было. Просто я чувствовала себя чересчур зависимой, потому и злилась. Я ведь собак в постель беру. Каждый вечер. И этого Пиончика, и его мать. Вот и я была как эти собаки, которых в постель берут.

—    А как они у тебя на горшок ходят?

—    Когда этому писать надо, Тин меня будит, за ночную рубашку зубами дергает.

—    А с сыном нашим ты тоже навсегда рассталась?

—    Нет.

—    А мужу о нем рассказала?

—    Нет. Он все обо мне знает, кроме этого.

—    Да, у меня от жены тоже только этот секрет остался.

—    Да, может, даже лучше, что он в деревне растет. Может, сильным станет. Давай мы с тобой уговоримся. Если кто-то из нас — ты или я — все-таки признается, и его простят, тогда ты или я — неважно кто — усыновит его.

—    Давай лучше пообещаем, что если никто из нас не усыновит его, тогда другой не будет в обиде.

—    А если ребенок станет потом упрекать меня? Если я сама себя стану упрекать? Что мне тогда делать?

К счастью, они уже подъехали к артистическому входу. Открыли стеклянную дверь зала. Джаз-банд оглушил его. Он почувствовал робость перед бешеным танцем и различал только некий бьющий в глаза водоворот. Они уселись где-то сзади. Он сразу увидел жену — в этой яркой толпе танцовщиц она одна была в белом. На ее юных партнершах были красные юбочки. Волосы были забраны в пучок на уровне худых плеч. Впрочем, он вскоре перестал очущать неловкость и какой-то покой лег ему на сердце.

Музыка смолкла. Танцовщицы и зрители разделились по двум проходам — красное и черное. И только его жена оказалась в черном потоке. Увидев мужа и Юкико, она покраснела до шеи.

—    Ну что, испугались? А мне снова танцевать захотелось — прямо как раньше. А партнерша-то моя все меня за руку ухватить норовила — уймись, мол. Юкико, у тебе все в порядке? Что-то вид у тебя какой-то несчастный.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒