Книга японских символов стр.131

Через пять минут я вышел на платформу станции Йокогама. Действительно, было жарко и душно.

ГЛАВА 10

Любовь к пространству

У японцев я научился многому. Японский язык — не самое главное в этом ряду (на самом деле, этому языку в свое малоинтернационалъное время я научился не столько непосредственно у японцев, сколько у российских аборигенов, в дипломе которых в графе «специальность» значилось «референт-переводчик со знанием японского языка»). Не то чтобы японцы открыли мне поэтический мир — у нас самих он вполне достоин уважения, но все-таки во многих моих стихах Япония служит фонам и художественным средствам. Предупреждаю, ибо знаю по опыту общения с отечественным читателем его сомнения: стихи — русские, японец их за свои никогда не признает. Но все-таки в моих стихах есть такая малоапь, которая заставляет меня думать о себе, используя агрономический термин. «Прививка» — вот это слово. Я попытался привить на могучее дерево русской поэзии японский «дичок» — чтобы дерево это, несколько подзасохшее немалыми стараниями постмодернистов, политиков и иных пересмешников, имело бы шанс на выживание.

Письма средневековому другу

Кэнко-хоси Иосифу Бродскому

Как дела, дружище? Так же все печально? Вижу: кисть твоя летает над бумагой рыхлой. Будто бы слезинка пробежала,

На скуле соляной развод оставив.

О тебе немало знаю. Ты же В чашке сберегаешь лишь чаинки,

В чарке же — губами ловишь Лунный свет, настоенный на туши.

II

Тихо ты живешь теперь — никто не знает —

Дома ты или скончался. Помнишь, как

Холодной ночью забредали мы погреться к гейшам?

(Да, ты прав, не к гейшам — к куртизанкам).

«Я велик, — кричал спросонья,

Обнимая деву, — Ни к чему мне дети.

Научить их видеть дальше носа — невозможно.

На иголку пялься, а не в сосны».

III

Год велик, — сказал ты, — если жить неслышно». Лень я одобряю. Каждый стих —

Последний. Каждый день впервые Свет меня ласкает. Есть ли смысл

В любовном деле? Отвечаю: счастье — есть.

И слезы. В смысле — сомневаюсь.

Вместе с дымкой над худою крышей Я растаю. Зацветет шиповник. Это — знаю.

IV

Голову обрил. В гору поднимаясь выше, выше, Бормотал: «Все вам оставлю. Забираю небо».

Я не стану спорить, друг мой,

Что милее — осень или лето.

Мы в Московии не подбираем слово —

Дело нас находит.

В горы тоже не уходим.

В евроазиатском коридоре — все бездомны.

V

Шапка Мономаха, держава, скипетр;

Яшма, меч и зеркало Аматэрасу.

Давит грудь державный воздух Рима.

Легче выдох на окраине Китая.

Заросли бурьяном храмы Будды,

На кремлевский камень льют чухонским клеем, Мы в своей стране — лишь чужестранцы, Оттого камнями бьем купцов заезжих.

VI

Коротка судьба мотылька. Но дня Хватает на смерть, любовь, полет. Человек спешит обзавестись потомством И не успевает разлюбить себя.

Мы с тобой богаты только светом.

Жаль, не видел ты моей равнины.

Ты со мной делился сакуры цветеньем.

На снегу тебе оставлю посвященье.

Киото

Века, просиженные на циновках в беседах о погоде.

В итоге — деревянный город, погруженный в горы и стон колоколов, призывающий душу в разреженные высоты Бога, Будды, неназванного кого-то. Куда мы уходим, поднимаясь с пола?

И кого накликаем в наш одноразовый дом?

# *

*

Вороны на шпиле храма Ниннадзи. Залетели повыше, провожают солнце и зеваку заезжего, поставленного чьей-то силой на одну с ними землю.

* *

*

Влажный ветер и твоя липкая кровь острие, вываливающем потроха. Сухой скрип цикады над остывшей золою. Вот таков путь самурая, рожденного научиться разворачивать меч от врага.

Дорог рис, но и жизнь дорога.

* *

*

Окружен:

горами, плоскими лицами, лепетом трав, лепестками облетающей сакуры. Чего тебе? Воли?


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒